Пролог

***

      Оглушительный девичий крик разорвал тишину особняка, отскочил от пустых стен и, словно разбившееся стекло, рассыпался на тысячи отголосков, рикошетом прокатываясь по коридорам и превращаясь в пугающее, многоголосое эхо.       Звук докатился даже до зала, где за большим дубовым столом спокойно трапезничала герцогская семья. Ложки и вилки замерли в воздухе, хлебные крошки осыпались на скатерть, а каждый из присутствующих в растерянности поднял глаза на остальных. На миг между ними повисло странное оцепенение, будто сам особняк затаил дыхание.       Первым его нарушил Рейнольд. Резко тряхнув головой, отгоняя наваждение и странное чувство беспокойства, навязчиво бившегося во внезапно опустевшей голове. Он вскочил так, что стул с глухим стуком и жалобным скрипом ударился о кафель. Розоволосый вихрь в виде второго господина Экхарт, одним рывком вылетел из кухни, не удосужившись даже извиниться за шум, и со срывающимся дыханием понёсся по коридорам. Слуги шарахались в стороны, ловя на себе его быстрый, требовательный взгляд, и тут же показывали дрожащими руками направление, куда нужно бежать, пусть сами были не уверены в достоверности информации.       Через несколько мгновений, с бешено колотящимся сердцем, он остановился перед дверью Пенелопы. Сознание подсказывало, а подсознание верещало что что-то тут не чисто. Ладонь, покрытая испариной, дрожала, когда он вытирал лоб. Сзади уже слышались торопливые шаги остальных членов семьи: все они, задыхаясь от бега иль быстрого шага, столпились позади, в тревожном молчании вглядываясь в неприметную деревянную дверь комнаты Пенелопы. Дверь была старой, немного пыльной и с облезлым слоем дерева.       – Это был крик сестры? – несмело, словно осторожничая и подбирая верные слова, спросила одиннадцатилетняя Ивонн, прижимая маленькие кулачки к груди, и смотря на отца и братьев чистой голубизной своих глаз.       Мужская часть переглянулась и ни один не удосужился ответить.       Рейнольд, стоявший ближе к двери, стиснув зубы, резко рванул ручку на себя. Замок предательски заскрежетал, но дверь напору не поддалась, лишь пустила по пустому коридору неприятный скрежет, от которого Ивонн поморщилась. Снова и снова он тряс её, дергал, пинал, пока ярость не переполнила чашу терпения, которая у Рейнольда всегда была слишком маленькой. Тогда, стиснув челюсти, он отступил на шаг и врезался плечом, но толстое дерево стояло прочно.       – В сторону, – глухо бросил Деррик, подступая ближе.       Двое молодых мужчин слаженно навалились, и дерево наконец затрещало, скрипнуло и, не выдержав напора, рухнуло внутрь с гулким ударом. Они осторожно шагнули через поваленную дверь, под ногами которой хрустнули осколки дерева.       Ивонн дернулась следом, но тяжёлая рука отца легла ей на плечо.       – Не стоит, – тихо произнёс он, не отрывая взгляда от зияющего проёма.       Внутри их встретила тягостная, затхлая атмосфера. Комната Пенелопы будто была забыта временем: по углам висели пыльные паутины, на полу валялись давно неубранные вещи, а на столе стояла тарелка с гнилой едой, источавшей отвратительный запах. По спине герцога пробежал ледяной холод, Деррик нахмурился так, что на лбу пролегли резкие морщины, а Рейнольд сжал кулаки до белизны костяшек.       Он уже было поднял поваленную дверь, намереваясь выместить на ней свою ярость, но вдруг замер. Его лицо исказила гримаса, и из груди вырвалось грубое ругательство.       – Что там? – насторожился Деррик, мгновенно поднимая голову.       Ответа не потребовалось: всё было видно. Вся дверь, изнутри до самой ручки, была изрезана бесчисленными царапинами, глубокими и рваными, словно кто-то отчаянно скребся, пытаясь выбраться наружу. А среди этих отметин блестели тёмно-алая влага и свежие капли крови, ещё не успевшие засохнуть.

***

Четыре года спустя.       Солнечный свет пробивался сквозь редкие облака, заливая золотым сиянием широкое поле. Огромная армия медленно двигалась по нему, усталые, но ликующие солдаты под гул ропота ржавших лошадей, и звона оружия возвращались домой после долгих, изнурительных десяти лет войны. В воздухе витало облегчение, вперемешку с гордостью и предвкушением покоя.       И вдруг спокойствие разорвал резкий грохот. Вдали, в пределах видимости, земля содрогнулась от мощного взрыва, подняв в небо столб дыма. Шеренги солдат пошатнулись, гулкий ропот пронёсся среди рядов.       Командир армии, высокий мужчина с сияющими на солнце золотыми волосами и холодным, пронизывающим взглядом красных глаз, остановил коня, нахмурившись.       – Портер! – резко бросил он своему другу и ближайшему советнику. – За мной.       Каллисто одним движением натянул поводья, белоснежный жеребец встал на месте, фыркнув. Соскочив на землю, он уверенно направился к кратеру. Его пальцы крепко сжимали рукоять меча, готового вырваться из ножен при малейшей опасности. Седрик, следовавший рядом, сделал то же самое, настороженно вглядываясь в клубы пыли.       Однако вместо врага их ожидало нечто иное.       На дне образовавшейся воронки, среди земли и камней, мирно спала девушка. Она лежала, словно уснувший ребёнок, поджав ноги и тихо посапывая. Длинные тёмно-розовые волосы рассыпались по плечам и груди, создавая резкий контраст с серой землёй кратера.       Каллисто замер, но потом, стиснув губы, быстро соскользнул вниз по склону и оказался рядом с ней.       – Ваше Высочество, осторожнее! Это может быть ловушка! – выкрикнул Седрик сверху, но командир не отреагировал.       Он не чувствовал угрозы, ни малейшего холодка опасности — напротив, от девушки исходило странное спокойствие. Каллисто аккуратно наклонился, осторожно подхватил её на руки и прижал к себе. Её тело оказалось удивительно лёгким и хрупким, а шёлковая сорочка, сползшая с плеча, обнажила тонкую линию ключицы.       Каллисто поспешно отвёл взгляд, кашлянув в кулак, но руки его крепче сомкнулись вокруг девушки, словно он инстинктивно пытался защитить её от чужих глаз.       Когда он выбрался наверх с этой хрупкой ношей, солдаты зашумели, всполошились, переглядывались с удивлением и смущением. Грозный, железный, всегда холодный командир впервые за долгие годы выглядел не воином, а человеком, прижимавшим к груди чужую жизнь с редкой для него бережностью.