***

Телефон Миры нашелся на следующий день. В загоне для зебр — в обеденный перерыв Мира топталась там, болтая с коллегой-филиппинкой, пока та расчищала загон от навоза. Тип-Топ успешно был сдан другому смотрителю, Рою Квигли, в качестве домашнего питомца — в зоопарке отделить мышонка от кормовых грызунов никак бы не удалось, и сердобольный Рой согласился взять Тип-Топа к себе — или, как он выразился, «усыновить». Мира с облегчением выдохнула: Рой Квигли принадлежал к тому типу людей, которые готовы целыми днями разгребать навоз в зоопарке, дома собирать донаты на лечение животных, подобранных ими же на улице, а по выходным заниматься активизмом, протестуя против истребления редких видов земляных червей. При этом нельзя сказать, что Рой жил лучше сестер Синн. У него была загаженная холостяцкая квартирка в Этобико, четыре собаки (одна без шерсти — «Какие-то придурки покрасили ее в красный с белым, патриоты сраные, пришлось все сбривать и лечить химический ожог кожи»; одна с отрезанной лапой «Нашел на обочине — наверное, машина сбила. Пришлось ампутировать, но мы и на трех можем, правда, Милли?»; один жизнерадостный щенок, которого Рою подбросили под дверь, и одна престарелая породистая такса, по которой сразу было видно, что это «изначальная» собака, которую Рой или купил сам, или унаследовал от родителей, не подозревая, каким количеством бесплатной живности он вскоре обзаведется). Еще у него было три кошки и одна «проблемная» самка какаду (она вела себя очень агрессивно в зоопарке, набрасывалась на других смотрителей, и снисходила только к Рою; от нее хотели избавиться, но Рой в последний момент вмешался и забрал вздорную птицу себе. С тех пор Ко-ко живет у него дома, ежедневно осыпая собак и кошек оскорблениями, которых она набралась в зоопарке от посетителей). Рой также был склонен брать животных «на передержку», надеясь таким образом собрать денег на корм для своих собственных, но обычно дело заканчивалось тем, что животные переезжали к нему навсегда, а их бывшие хозяева испарялись, ненавязчиво блокируя Роя в мессенджере. Самого Роя это, конечно, возмущало, но не слишком. «Да ладно. Я уже так привык к Максу/Джекки/Бакстеру, что и отдавать как-то не хочется…» Так что усыновление мыши не слишком изменило микроклимат в квартире — одним животным больше, одним меньше. Даже Астрид одобрила такой исход: «Ну все, я спокойна за Тип-топа. Рой отличный мужик. Знаешь, такие фанатичные любители животных обычно лучше всех заботятся. У них столько этой энергии, что прям девать некуда, вот они и обкладываются зверями со всех сторон. Помнишь, я тусила с чуваком, у которого дома жили игуаны? Двенадцать штук. Двенадцать! Как двенадцать апостолов — он их так и назвал, типа, Петр, Павел, кто там еще был… Он их еще выпускал погулять по квартире постоянно — шастали вообще где хотели; на них можно было наступить в кухне, они могли свалиться тебе на голову в ванне, я вот даже не удивлюсь, если гость какой-нибудь впервые придет к нему домой, захочет в туалет, поднимет крышку унитаза — а там на него вот эти глаза пялятся, как у робота, в глазных контейнерах, или как эти штучки у игуан называются… И представь — не, игуанки, конечно, милые, я ничего не говорю — но вот представь, пятница, вечер, мы напились вообще в хламину, завалились на диван, я лежу, голову вот так подложила на подлокотник, и тут из-под дивана выползает какое-то лохнесское чудовище, здоровая такая хренота, выворачивает вот так шею на сто восемьдесят градусов — и тупо ПЯЛИТСЯ…»       Мире еще долго повсюду мерещились плохие знаки. В том, как у нее (ни с того ни с сего) начала болеть поясница в конце рабочего дня. В том, что Вивиан заблокировала ее в инстаграме (подобные жесты Мира всегда воспринимала как личную обиду). Но после того, как после их с Астрид маленькой инквизиции прошло недели три, а страшной кары так и не случилось, Мира немного расслабилась и решила, что, вероятно, и не случится. Они победили.       В день, когда к ней пришло это осознание, она решила после работы не ехать сразу домой, а зайти в бар, где работала Астрид. Просто поболтать и выпить. Пить самостоятельно, в угрюмом одиночестве Мира не умела — ее пугал образ родителей, не отлипавших от бутылки целыми днями и в связи с этим постепенно оседавших на социальное дно. А в баре у Фреда всегда было легко и спокойно. И ей нравились его авторские коктейли. У них были странные названия. «Пустой «Феррари». «Зажигалка моего брата». «Места в кино». «Экологически чистое безумие». Мире иногда казалось, что Фред их составляет, случайно выцепляя откуда-нибудь три разных слова, вообще никак друг с другом не связанные, и объединяя их.       Ноябрь подходил к концу. Во двориках частных домов еще оставались украшения с хэллоуина, воткнутые в землю пластиковые надгробия, костяные руки и обтрепанные привидения, развешанные на деревьях, но у кого-то они уже соседствовали с рождественским декором: олени из березовых поленьев а-ля «поделка вашего сына-первоклассника» и надувные Санты, шары и полосатые леденцы, подвешенные к деревьям. Мире всегда нравилось это время. Как только приедается один праздник — тут же начинается другой. Она всю дорогу улыбалась себе под ноги.       Выйдя на улицу, Мира нырнула под мост с рядами грязных ламп под потолком, а вынырнула в синий стылый город, где на тротуаре валялся слой мокрых палых листьев — узких, с одной стороны — желтых, а с другой — красных, словно ломтики манго. Когда она спустилась в бар, то удивилась, насколько много там народу (Фред открывал заведение обычно часа в четыре-пять, и посетители набирались обычно к девяти). Все стулья и столы были заняты, люди стояли в проходах, подпирали поясницами кирпичные колонны со стаканами в руках, и гам голосов наполнял пространство, как звуки разогрева оркестра наполняет театральный зал перед спектаклем.       Мира протиснулась сквозь толпу к барной стойке. Фред — невысокий мужчина с южной внешностью — вытирал руки полотенцем и болтал с посетителем. — Привет, Фред, — крикнула Мира. — Ты не видел Астрид? — Она в подсобке, — нехотя отозвался Фред. — Договаривается с музыкантами. — С кем? — С музыкантами, — Фред кивнул в сторону подиума, на котором, насколько можно было разглядеть сквозь десятки спин, стояли черные раскоряки подставок для микрофонов, кубы звуковой аппаратуры, синтезатор и барабанная установка. На самом краю подиума стоял раскладной рыбацкий стульчик, а на нем сидела девушка, отдаленно напоминающая Крис, пила воду из бутылки и, давясь, смеялась шуткам кого-то из толпы. — У нас сегодня живая музыка.       Только сейчас Мира заметила, что из динамика не играл стандартный набор любимых песен Фреда. Поэтому неупорядоченный шум голосов казался еще громче. Мира протиснулась к подсобке и без стука ввалилась в дверь. — Астрид, я…       Она застыла на пороге. В крошечной каморке, заваленной ящиками, коробками, швабрами и чистящими средствами, Астрид всем телом вжимала в стену черноволосую девушку и самозабвенно целовала в губы. Мира даже узнала ее: это была гитаристка из той группы, на которую они случайно наткнулись в инсте. Майка-тельняшка, ярко-красная помада, загорелые плечи в татуировках. — Извините, — чуть слышно пробормотала Мира и ушла. — Фред, — крикнула она, добравшись до барной стойки. — Фред, налей мне чего-нибудь интересного. — У меня все интересное. — Ну какой-нибудь коктейль новый, — Мира все еще чувствовала неловкость и не знала, куда деться. — «Двойной хук слева»? — Ага, да. Давай. — Мира запрокинула голову, к потолку, по которому тянулись черные кабеля и с которого свисали лампы в индустриальном стиле, теперь молчавшие. Она и не подумала спросить состав. Коктейль мог оказаться смешанным из чего угодно — вишневый сок с ромом и водкой, кофе с ликером и кленовым сиропом, виски с кокосовой водой. Мира вцепилась в барную стойку, как не умеющий плавать ребенок в край бассейна, и натужно улыбалась, глядя в одну точку.       Вскоре толпа на секунду стихла. Воздух разрезал резкий тошнотворный визг разлаженного микрофона (кто-то тут же спешно уменьшил громкость). На сцене появилась гитаристка, произнесла что-то по-итальянски, и все зааплодировали. За спиной гитаристки возникли другие девушки, с бас-гитарой и синтезатором. За барабанами маячила чья-то голова. — Держи, — услышала Мира голос Фреда, и толстое стеклянное дно глухо ударилось о дерево.       Из подсобки вынырнула Астрид и, пройдя под стеночкой, прошмыгнула за барную стойку. Вид у нее был холодный и невозмутимый. — Привет, — сказала Мира, чувствуя, что улыбается. — Только не говори, что ты опять что-нибудь потеряла. — Да нет, я просто заглянула увидеться. — Мира сомкнула ладони вокруг своего стакана и несколько раз прокрутила его кончиками пальцев. — Как у тебя дела?       Астрид дернула плечами. — Нормально. — А как… эта девушка… — Мира пыталась подобрать подходящую формулировку, но встретив убийственный взгляд сестры расхотела спрашивать. — Ладно, не важно. — Ты правда ничего не потеряла?       Мира помотала головой. — У тебя какой-то счастливый вид. — (Мира сдавленно хихикнула в свой стакан). — Тебя уже чем-то угостили? — «Двойным хуком слева», — Мира кивнула на свой стакан. — Но я еще не пробовала. — Ага. — Со стороны могло показаться, что она сердится, но для Астрид это было нормально. — Спасибо всем, кто пришел! — Сказала в микрофон гитаристка уже по-английски, хотя и с сильным акцентом. — Мы впервые в Торонто, но нам уже очень здесь нравится! Мы споем сегодня — (снова несколько фраз по-итальянски) — и еще одну бонусную песню, которую мы до сих пор ни разу не исполняли. Так что — это будет сюрприз. Поехали!       Толпа энергично загудела. Рядом с Мирой кто-то пролил на себя напиток. В бар со сцены брызнули струи красно-зеленого света, раздалось предвкушающее тикание барабанных палочек, и — лазерные мечи, вязкая музыка, звучащая в голове больного человека, у которого жар и бред, но он, намотав шарф на красный шелушащийся нос, притащился в ночной клуб. Лица проносились мимо Миры, за пределами ее красно-зеленого тоннеля; лица, выныривающие из тьмы. А затем, спустя бесконечно долгое, тягучее вступление, алые губы раскрываются, и солистка с тонким придыханием испускает звук, высоким, отдаленным голосом, раздающимся будто по рации из прошлого. Нос с горбинкой. Пирсинг в носу. Песня исходит из нее, как облеченное в звук страдание. Истерика, вызванная чем-то невыносимым. Ее яркий рот мелькает в красно-зеленом свете — рот, корчащийся от боли. Гитарные струны разрываются, по клавишам течет кровь; Мира видела кусочек этого клипа в инстаграме — они с Астрид видели, когда сидели на кухне и охотились на ведьму. Она знала, что будет дальше: песня превратится в мучительный, хватающий за горло стон, гитара обрывается, ударные перестают биться, в воздухе повисает смутное междузвучие, след только что высвобожденного звука, а потом — тишина. Музыка умирает, как будто уходит. Солистка запускает в рот пальцы и с трудом вытаскивает зуб. В пространстве еще стоит эхо. Воздух наполняется красным и зеленым дымом. Зуб падает в стакан с водой.