Часть 10. Беспробудный сон

      Обмылок в пальцах довершил белую линию и оторвался от поверхности пола. Кира бросила его и вытерла чуть липкие от мыла пальцы о футболку. Отошла от рисунка, чтобы взглянуть со стороны.       Перед ней на полу, как в дешёвом фильме ужасов, красовалась вписанная в круг большая пентаграмма с малым кругом в центре пятиконечной звезды. Кира подошла к столу и взяла оранжевую коробочку от “тик-така”. Вытряхнула все пять сердечек и разложила их в нарисованном символе — по одному на каждый луч пентакля. Оставалось последнее — прочесть заклинание по вызову.       Но она медлила. Не потому, что забыла его, нет, на память она никогда не жаловалась. Просто в последний момент её сковала нерешительность.       Если верить найденному описанию ритуала, он должен был помочь вызвать демона, имя которого названо, и заставить того повиноваться. Не уточнялось, станет ли он служить призвавшему его человеку всю его жизнь, или можно было загадать только одноразовое желание, но больше Кира ничего полезного не нашла. Конечно, она помнила предостережение Демьяна насчёт извращённых Деро загаданных желаний, и поэтому долго думала, формулируя своё требование так, чтобы он не смог его вывернуть в свою пользу.       А теперь вдруг оробела. Что будет, если всё пойдёт не по плану? Если Деро впадёт в ярость? Ведь она обещала сегодня прийти к нему сама, а вместо этого приготовила подлянку. Последствия его гнева представлять не хотелось.       Но и вариантов спасения она больше не видела. Играть по его правилам не представлялось возможным, раз он эти правила меняет когда вздумается. Значит, и она могла поступить нечестно. Пора было решаться и рискнуть. Сапёр ошибается только однажды.       — Призываю тебя, демон Деро! — чётко выговорила она в тишине комнаты. — Внемли зову моему! Не ради пустой забавы кличу тебя, повелевать тебе хочу! Явись и исполни мой приказ! Заклинаю тебя всеми стихиями, миром верхним, нижним и срединным, прошлым, настоящим и будущим! Приди ко мне!       Слова заклятия отзвучали, и их место вновь заняла тишина. Кира напряжённо ждала результата, но Деро всё не являлся. Почему? Она где-то ошиблась, исполняя ритуал? Или он сам по себе никуда не годился? Выждав ещё минуту, она отвернулась к столу, чтобы взять телефон, где была открыта страница с описанием ритуала, и проверить, не забыла ли она что-то сделать.       И встретилась взглядом с Деро, смотревшим на неё из зеркала.       — Ну, и? — осведомился он с насмешливым видом. — Зачем ты меня сюда звала? У нас вроде была другая договорённость.       Кира с разочарованием взирала на него. Было ясно, что ритуал провалился, но из праздного любопытства она всё же спросила:       — Почему ты не появился в круге?       — А какая разница, там или тут? — ответил вопросом на вопрос Деро. — Мне и тут неплохо.       — Если ритуал не сработал, почему ты явился? — резче сказала Кира.       — Потому что ты звала меня, моя красавица. Что за странные вопросы.       Кира устало прикрыла глаза. Разговаривать с ним совершенно расхотелось. Даже с упирающимися на допросах преступниками диалоги выходили продуктивнее.       — Слушай, ты действительно рассчитывала, что сработает ритуал из интернета? — полюбопытствовал Деро. — Что имя у демона — это нечто вроде паспорта, и если узнать его, можно взять на него кредит?       — Нет? — коротко бросила Кира.       — Вообще-то, за всех демонов не скажу, — задумчиво признался он. — Но на меня, как видишь, такие фокусы не действуют. То ли я такой особенный, то ли моё имя — это просто имя, выбранное наобум, и не отражает мою истинную суть? Кто знает.       — И что теперь?       — А что изменилось? — пожал плечами Деро. — Жду тебя, как договорились. Даю тебе час, напиши завещание или просто записку, где ты всех проклинаешь, и засыпай.       Кира молча стиснула челюсти.       — Кстати, чуть не забыл, — вдруг добавил он. — Я придумал, как разнообразить игру. В прошлый раз чуть не сорвался слишком быстро, спасибо, что вовремя проснулась.       Он послал ей воздушный поцелуй и исчез из зеркала.       Вот теперь ей стало по-настоящему тошно. Если бы она не вырвалась вчера из смертельных объятий сна, всё закончилось бы быстро, быть может, даже не особо больно. Но сейчас он явно выдумал ей какие-то дополнительные мучения, и так легко она не отделается.       “Сыграй с ним”, — внезапно пришло на ум послание Снежаны. Может, она действительно говорила буквально? Может быть, Деро и ей устроил испытание, и Снежане удалось его пройти? Тогда и у Киры оставался шанс.       Отключив телефон, она пошла на кухню — пить остатки снотворного, ведь, несмотря на многодневную усталость, она не была уверена, что теперь сможет легко уснуть. После этого Кира удобно устроилась на диване и, закрыв глаза, стала ждать наступления последнего, скорее всего, в своей жизни сна. Писать записку с последней волей она не стала, потому что сделала это ещё вчера.       Кира открыла глаза в незнакомом месте. Вернее, трудно было понять в принципе, что это за место — тут снова царила темнота, слегка разбавляемая проклятым красноватым светом, которого хватало настолько, чтобы не споткнуться, но не настолько, чтобы разглядеть подробности интерьера. Одно ей было кристально ясно — это конец путешествия длиною в жизнь.       — Я здесь, — сказала она в темноту.       Кто-то жарко дохнул ей в шею, и она резко обернулась. Но никого не увидела.       — Конечно, ты здесь, — шепнул голос Деро ей на ухо. — Ты не могла не прийти.       Она снова крутанулась на месте, но за спиной никого не было. Сзади послышался короткий смешок.       — Не возражаешь насчёт небольшой игры в прятки? Я прячусь, а ты меня ищешь.       — И что я получу, если выиграю? — спросила Кира, больше не пытаясь оглядываться. — Ты не заберёшь моё сердце?       — Этого я обещать не могу, — донеслось из темноты.       — Зачем мне тогда играть?       Невидимые пальцы нежно провели по её щеке, и сердце Киры защемило от этого прикосновения. Если бы обстоятельства были другими…       — А у тебя есть выбор?       Пространство за спиной ощутимо опустело, и Кира осталась одна. Одна в полутёмном, как она теперь могла различить, кривом коридоре, испещрённом дверями и чёрными провалами поворотов. Конец его терялся в кромешном мраке. Она оглянулась назад — и за спиной была такая же картина. Несмотря на темноту, несмотря на причудливый, непривычный вид локации, было ясно, где она оказалась. Это был лабиринт.       Что ж, выбора у неё действительно не было. Ей претило осознание, что сейчас она является просто марионеткой, актрисой, играющей по заданному сценарию с предрешённым финалом, но не стоять же тут вечно. Вздохнув, Кира пошла вперёд, навстречу неизвестности и своей гибели.       Она осторожно шагала в темноте, озираясь по сторонам. Стены, поначалу показавшиеся ей просто очень тёмными, на самом деле больше напоминали тусклое чёрное стекло — на них лежали блики от рассеянного света, и в их глубине она видела своё неверное отражение — единственный её спутник в этом пугающем месте. Одета она была не в то, в чём засыпала, на ней снова была её форма. Видимо, Деро она чем-то нравилась. Кира вгляделась в тёмную глубину подобия зеркала и различила, что губы её снова были покрыты тёмно-красной помадой. Тут она наконец догадалась, на что смотрит. Гематит, вот что это было такое. Этот странный лабиринт целиком был сделан из гематита.       Она коснулась ладонью камня и ощутила его холод. Провела рукой по гладкой поверхности, дошла до красивой резной двери. Положила руку на круглую дверную ручку и почувствовала, как та начала нагреваться от её тепла. А был ли смысл просто ходить по коридорам? Может, стоило войти? Дверная ручка легко поддалась, и дверь открылась, словно Киру ждали внутри.       Внутри её ждала кромешная тьма. Кира едва не потеряла равновесие от дезориентации в пространстве, когда попыталась шагнуть вглубь, и остановилась. Пожалуй, здесь ей было нечего делать, нужно возвращаться в коридор.       Однако стоило ей принять такое решение, как резко зажёгся свет — обычный белый, как от лампы. Нет, скорее, как от прожектора, потому что он осветил только один участок в окружающем мраке.       В кружке света, сгорбившись и обнимая себя за колени, спиной к ней сидела девочка. В светлом коротеньком платье с рюшами, с розовыми бантиками на кудрявых тёмных волосах. Сперва Кире показалось, что она плачет, но нет, девочка сидела тихо.       Это была её подруга детства. Как же её звали? Маша? Саша? Даша? Точно, Даша. Маленькая девочка, с которой Кира играла на одной детской площадке во дворе. Которая давно должна была вырасти и уж точно не могла быть здесь, в этом жутковатом месте.       — Даша, — осторожно позвала её Кира. — Ты ведь Даша? Почему ты здесь?       Девочка не обернулась, только обхватила голову руками и замотала ею.       — Уйди, ты плохая, — прозвенел её голос в тишине. — Мне грустно, уйди.       Кира приблизилась к ней, присела на корточки и тронула за плечо.       — Почему тебе грустно? Хочешь поговорим? Может, я развеселю тебя.       Даша резко обернулась к ней, и Кира поняла, что это не Даша. Это лицо не принадлежало шестилетней девочке, а девушке лет на десять постарше, да и тело, как можно было теперь вблизи разглядеть, было телом подростка — как она этого не увидела сразу? На Киру смотрели злые карие глаза Миланы Талицкой.       — Я сказала, отстань! — выкрикнула она. — Ты мне не подруга! С тобой нельзя играть, ты скучная, ты ябеда!       Кира отшатнулась, едва не упав на пятую точку. Воспоминания обрушились мгновенно, будто открыли заслонку в памяти.       Лето. Она, Даша и Леся от скуки пошли на дальнюю детскую площадку и увидели заброшенный деревянный барак. На подоконнике сидел забытый кем-то плюшевый заяц, и Лесе отчаянно захотелось его заполучить. Они залезли в дом, забрали зайца и стали гулять по пустым комнатам со скрипучими полами. И в одной из них Леся провалилась в подвал.       — Я же хотела как лучше, — заискивающе пробормотала Кира.       — Мы бы сами как-нибудь её вытащили! — сердито огрызнулась Милана-Даша. — Но ты испугалась и побежала за взрослыми! Трусиха! А нас за это потом всё лето не отпускали гулять одних! Всё из-за тебя!       — Но…       — Ты всегда была такая! — не дала ей возразить Даша-Милана. — Вечно всего боялась, то нельзя, там опасно, за это накажут! Невозможно было с тобой играть! Хорошо, что ты потом сломала руку и сидела дома.       Сглатывая ком в горле, Кира поднялась на ноги и отступила от девочки, которая теперь смотрела на неё исподлобья, скривив в отвращении губы.       — Анамнез проясняется, — услышала Кира за спиной знакомый голос и резко обернулась.       Невидимый прожектор осветил тёмно-красное кресло с сидящим в нём Деро в белом медицинском халате. Напротив него стояла кушетка, и он поманил на неё Киру. Спустя секунду недоумения, она испытала облегчение — поиск Деро был окончен.       — Найти тебя оказалось не так сложно, — сказала она, шагнув ближе.       — Скажешь это, когда найдёшь, — отозвался Деро из кресла. — Ты видишь всего лишь проекцию своего сознания.       Вместо возражений Кира схватила его за плечо, и её рука прошла насквозь. Она обескураженно отняла руку.       — И что это значит, проекция? — поинтересовалась она и кивнула на девочку. Однако та уже исчезла в темноте.       — Всё очень просто. Мы разбираем тебя по частям. Сегодня я за доктора, так что рискну составить твою клиническую картину.       Деро выхватил из воздуха карандаш и принялся записывать что-то в появившемся в его руке блокноте.       — Неумение дружить. Неумение веселиться. Неумение хранить секреты. Неумение решать проблемы самостоятельно. Предварительный диагноз — скучная зануда.       — Я поступила как друг! — запальчиво крикнула Кира. — Если бы я не побежала за помощью, она бы так и осталась в подвале! Она поранилась при падении, ей потом раны зашивали!       — Ну что ж, за подтверждением дружбы обратитесь в другой кабинет.       Деро указал карандашом в темноту, и “прожектор” высветил новую гематитовую дверь.       — Да кто ты такой, чтобы выставлять мне диагнозы? — вспылила Кира. — Кто дал тебе такое право? Ты вообще не психиатр!       — Я первый надел халат, — улыбнулся Деро, махая в сторону двери. — Давайте, пациент, не задерживайтесь.       Дверь тихо скрипнула, чуть притворяясь, словно пригласила Киру поскорее войти.       — А почему у этой девочки было лицо Миланы? — спросила она, снова обращая внимание на Деро. — Эй?       Но тот пропал вместе с креслом. Кира внутренне кипела. Так вот в чём заключалась его новая игра — покопаться в её душе и выудить с её дна всё самое неприятное, чтобы просто помучить её! И помешать ему она не могла, это был его мир и его правила, а она сейчас — всего лишь его кукла. Кире ничего не оставалось, как открыть дверь и шагнуть за порог.       Когда в темноте за дверью зажёгся новый круг света, она уже не удивилась увиденному. Там за круглым столиком, словно в обычном кафе, сидели две молодые женщины, и это были Юлия Карасюк и Людмила Зайцева. Они приветливо помахали Кире, приглашая присесть с ними.       — Ну ты где, мы уже заждались! — радостно сказала Юлия. — Думали, уже не придёшь. Опять на работе задержалась?       — Да. Простите, — тихо ответила Кира, присаживаясь на свободный стул.       Их лица не были масками мертвецов, какими они запомнились Кире с посмертных фотографий, напротив, они совершенно нормальными, вполне живыми и буквально светились энергией. Людмила укоризненно покачала головой.       — Вот всегда ты так. То учёба, то работа. Проще выйти замуж за олигарха, чем вытащить тебя на встречу!       — Кстати о замужах, — подхватила Юлия. — Люда, расскажи Кире про своего нового парня! А то она и не знает ничего, как обычно.       — О-о, это я с удовольствием! Он просто что-то невероятное, никогда бы не подумала, что со мной случится такое чудо, — мечтательно закатила глаза Людмила. — Красивый, умный, с чувством юмора, а главное, адекватный. Такая редкость в наши дни!       — Как его зовут? — спросила Кира, чтобы поддержать разговор.       — Деро.       — Не может быть, и моего так зовут! — засмеялась Юлия. — Ну, ничего удивительного, довольно распространённое имя. Надо же, как у нас всё совпало — у нас у всех троих парней зовут Деро!       — Что? — вскинулась Кира. — Что за бред, я вовсе не… он не мой…       Она осеклась и обречённо посмотрела в лица псевдо-подруг — на них застыли неестественно счастливые улыбки. Не было смысла им возражать — в этой реальности был свой сценарий.       — Слушайте, я такое сейчас придумала! — воскликнула Юлия и захлопала в ладоши. — А давайте все вместе поедем отдыхать? Я, Люда, Кира и Деро. В Египет, а? Посмотрим пирамиды, покатаемся на верблюдах. Можно ещё заняться дайвингом, говорят, потрясающе! И сейчас как раз мало туристов, а погода ещё хорошая. И я как раз сейчас свободна.       — Супер-идея! — радостно отозвалась Людмила. — Я тоже могу! А ты, Кира?       — Я… Ну, вообще-то у меня отпуск только зимой, но я…       Счастливые улыбки вмиг погасли.       — Ну понятно, — махнула рукой Юлия. — Как обычно. Вот знала же, а всё равно надеялась на чудо и предложила.       — Ничего не поделаешь, — вздохнула Людмила. — Понимаю, работа. Ну, ничего страшного. Мы с Юлей сами съездим. И с Деро. Потом фоточки выложим, посмотришь.       — Да послушайте, — виновато сказала Кира. — Просто у меня сейчас одно очень важное дело, я никак не могу его бросить. Но потом, если я выкарабкаюсь, я обязательно…       — Ой, всё, — закатила глаза Юлия. — Не надо ради нас таких жертв. Мы же подруги, а не звери, чтобы от тебя требовать бросать ради нас то, что тебе важнее всего. Не волнуйся за нас, мы и без тебя прекрасно отдохнём.       — И вообще, вон за тобой парень пришёл, — добавила Людмила и глянула куда-то за плечо Киры. — Ну, пока.       Кира оглянулась и снова увидела кресло с Деро в халате. Он деловито что-то писал в блокноте.       — Трудоголизм… — бормотал он под нос. — Амбиции… Вероятно, стремление впечатлить других своими успехами… Работа в приоритете перед дружбой. Возражения?       Он поднял взгляд на Киру, которая смогла сказать только одно:       — У меня вообще не было таких подруг. То есть, я не имею в виду Юлию и Людмилу, конечно, мы не были знакомы при их жизни. Я хочу сказать, что не могу вспомнить тех, настоящих, на которых ты натянул их лица. У меня не было таких подруг!       — А какие у тебя вообще были? — спокойно парировал Деро, поигрывая карандашом между пальцев. — Я имею в виду, близкие, а не просто сокурсницы или коллеги по работе, с которыми можно переброситься словом-другим ради иллюзии общения?       Кира открыла рот, но не нашлась что ответить. Она отвела взгляд. Никого она не могла вспомнить, кто был бы ей близок. Кажется, ближе сестры и мамы у неё никогда никого не было. И, как она раньше думала, Кирилла.       — Почему я вижу их? Почему это чужие лица? — спросила она.       — Потому, что не помнишь тех людей. А не помнишь потому, что они не имели для тебя значения.       — Последних двоих ты сам придумал!       — Не я их придумал, это условные образы подруг, какие у тебя могли бы быть. Для наглядности. Разве не так было бы, будь они настоящими?       Кира хранила подавленное молчание. Проклятый демон был прав.       — Ну, вот видишь, признание пациентом своего заболевания — уже половина пути к выздоровлению, — ободрил её Деро. — Истоки твоего трудоголизма мы разберём на следующем сеансе, а сейчас иди. Тебя ждёт твоя любовь.       — Что? — вскинула голову Кира и не увидела перед собой Деро.       Зато увидела новую дверь. За ней в кружке света стояли офисный стол со стулом, и Кира криво усмехнулась, когда поняла, что Деро имел в виду под её любовью. Это было её рабочее место, которое она узнала бы из тысячи, как родное. Сколько дней она провела за ним, изучая материалы дел и печатая за компьютером! Сколько лишних часов насидела на этом стуле, отдавая предпочтение ему, а не домашнему дивану.       Не зная, что ей делать, Кира уселась на стул и крутанулась, подвигаясь к столу. Ну да, она любит свою работу, что, собственно, её и погубило, но что дальше?       Чья-то ладонь легла на её плечо. Кира замерла на миг, потом резко повернулась на стуле. Перед ней стоял Берсенев.       — Здравствуйте, Кира Андреевна, — приятно улыбнулся он, отпуская её плечо.       Она напряжённо ждала, что тот скажет. Конечно, это было всего лишь порождение лабиринта Деро, но чувства оно вызывало такие же, как в реальности — невольную робость перед начальством и ожидание оценки её работы.       — Давно хотел сказать, что мне нравится, как вы работаете, — не замедлил оценить её Берсенев. — Вы по-настоящему преданы делу, вы всегда делаете больше, чем от вас требуется. Вот качества настоящего следователя.       — Спасибо, очень лестно слышать, — пробормотала Кира.       Ей было некомфортно от того, что Берсенев стоял так близко, но отодвинуться она не могла — попросту было некуда.       — Кира… Можно на “ты”? — продолжил Берсенев, елейно понизив голос. — Кирочка, а ты бы не хотела стать старшим следователем? Мне кажется, ты бы прекрасно справилась.       Он снова положил руку ей на плечо и ободряюще похлопал. И убирать руку не спешил.       — Так что скажешь? — не дождавшись от неё ответа, спросил Берсенев. — Мне совсем не сложно похлопотать за тебя. Как старший товарищ. Ну, знаешь, по дружбе. Сегодня я помогу тебе, завтра ты мне. Понимаешь?       Кира выразительно посмотрела на его руку на своём плече, но ничего не добившись взглядом, сбросила её.       — Понимаю, — холодно процедила она. — Но не думаю, что смогу оказать вам ответную услугу. Поэтому вынуждена отказаться, чтобы было честно.       — А ты подумай, подумай, — настойчиво проговорил Берсенев, возвращая руку, как назойливая муха, и наклоняясь к Кириному лицу. — Услуга не будет непосильной. А знаешь, я ведь могу больше, чем кажется. Прокурорское кресло — не такая уж недостижимая мечта. Так что скажешь?       Так вот что чёртов демон о ней думает. Он считает, что она способна так низко пасть ради продвижения по карьерной лестнице? Кира резко встала с кресла, оказавшись вплотную к своему лже-начальнику.       — Я не считаю себя настолько бесполезной, чтобы не добиться повышения самостоятельно, — отчеканила она, глядя в масленые глаза Берсенева. — Предпочитаю работать на работе головой, а не другим местом. Это более профессионально, не находите?       Вместо ответа Берсенев толкнул её в грудь, и Кира, ахнув, упала на стол. Берсенев навалился сверху, и она почувствовала его слюнявые губы у себя на шее.       — Дурёха, не понимаешь, от чего отказываешься, — мерзко шептал он ей на ухо. — Я же тебя утоплю, если ты не уступишь, доходит, нет?       — Трудоголизм, но нет полной преданности работе, — донёсся до неё безразличный голос Деро, и она разглядела его самого из-за головы Берсенева.       — Помоги мне, — прохрипела она, пытаясь отцепить от себя елозящие по телу руки начальника.       — Как лечащий врач я не имею право вмешиваться в личную жизнь пациента, — взглянул на неё Деро. Он лениво улыбнулся, и улыбка переросла в оскал. — Но как… м-м… твой друг я могу оторвать ему голову. Хочешь? Только учти, он умрёт в реальности.       — Просто убери его от меня, — прошипела Кира, отворачивая лицо от чужих губ. — Или тебе просто нравится смотреть на такое?       — Я не настолько извращенец, как ты обо мне думаешь, — картинно оскорбился Деро. — Это всего лишь следственный эксперимент. Проверяем уровень твоего карьеризма.       Кира наконец сумела извернуться и заехала агрессору коленом в живот. Когда он охнул и ослабил хватку, она схватила его рукой за волосы и от души приложила лбом о столешницу. Берсенев сполз на пол безвольной кучей.       — Спасибо за помощь, — ядовито сказала она, вставая и поправляя форму. После этих отвратительных прикосновений ей хотелось принять душ.       — Всегда рад помочь, meine Liebe, — добродушно ответствовал Деро. — Итак, запишем: недостаточная отдача работе. Милая моя, что же получается — ты и как друг не очень, и работаешь не в полную силу.       — Я бы тебе показала, как я работаю, будь ты человеком без сверхспособностей, — сжала кулаки Кира. — Мы бы сейчас разговаривали в камере СИЗО!       — История не знает сослагательного наклонения, — беспечно хмыкнул Деро. — Ну, если настаиваешь, давай поглубже разберём твой трудоголизм. Пройди в следующий кабинет для более подробного анализа.       И он указал на очередную возникшую из темноты дверь.       — Да иди ты к чёрту! — выкрикнула Кира, в бессильной ярости топнув ногой. — Психиатр клоунский!       Темнота не ответила. Постояв и покипев от злости, не находящей выхода, Кира наконец взяла себя в руки и открыла дверь в очередную пыточную камеру.       Увиденное в круге света не вызвало у неё недоумения. Она сразу узнала маленькую девочку, сидящую за партой над раскрытой тетрадью. Это была сама Кира в девять лет. И она плакала.       Она шагнула ближе, но остановилась. Из-за спины девочки показалась сутулая фигура, и Кира узнала её тоже. Это была Нина Ивановна, последняя жертва Деро.       — Ну что ты плачешь? — сухо спросила она маленькую Киру. — Скажи спасибо, что я поставила тебе четвёрку. Натянула. Тут по-хорошему тройку надо ставить, но я уж пожалела. Знаю, что ты можешь лучше.       Маленькая Кира всхлипнула.       — Можно, я исправлю? — прошептала она еле слышно, глотая слёзы.       — Четвёрку на пятёрку? Ну вот ещё. Да и некогда мне. Да выведу, выведу я тебе пятёрку в четверти, — цокнула языком Нина Ивановна. — Авансом. Но ты уж в следующей четверти постарайся получше. Только не слёзы лить, чтобы пожалели, а трудись, учись и заслужи отличную оценку. Чтобы мама тобой гордилась.       — Ну, и что мы тут видим? — сказал Деро из своего красного кресла. — Критика от авторитетной фигуры, заменяющей материнскую, уязвлённое эго, стыд за собственное несовершенство приводит к синдрому отличницы. Как следствие — перфекционизм, приводящий к неврозу. Выписываю тебе пофигин в максимальной дозировке, принимать каждый день в течение всей жизни.       — Пошёл ты… — беспомощно пробормотала Кира.       — С тобой — куда угодно, mein Herz. Даже на семейный ужин с твоими родственниками. Кстати, они тебя уже ждут. Не хочешь пообщаться с ними? Быть может, это последняя такая возможность.       Перед Кирой призывно возникла новая дверь, и, сглотнув ком в горле, она повернула ручку. Она знала — за этой дверью её ждёт самое тяжёлое испытание. Не знала только, хватит ли на него сил. Каждая встреча отнимала у неё моральные силы, била по больным местам и опустошала. Но желание увидеть близких, сказать им, пусть даже в виде марионеток Деро, последние слова, гнали её вперёд.       Они сидели за столом, как в тот последний раз, когда Кира гостила с ними на даче. Мама с улыбкой отпивала чай, Ольга смеялась, как всегда делала, рассказав шутку — покатывалась, не дожидаясь реакции собеседника. Картинка была такой идиллической, что у Киры сжалось сердце. Даже тьма, окружающая этот уютный островок света, уже не казалась такой мрачной и безжизненной. Казалось, что она снова на даче, уже наступила ночь, и они все вместе чаёвничают на веранде под маленьким садовым фонарём, вокруг которого вьются мошки и бьётся мотылёк.       — Кирюш, будешь чай? — весело спросила её Ольга.       Как обычно, не дожидаясь согласия, она принялась наливать Кире чай. Та молча подошла и села за стол на ждущий её старый деревянный стул.       — А мы с Олюшкой лимонное печенье испекли, — заговорила мама, и Кира вспомнила, что об этом она говорила в прошлый раз. В прошлый её визит чёрт знает сколько вечностей назад.       — Очень вкусное, мам, — деревянно сказала Кира, чувствуя, как перехватило горло.       В глазах слегка защипало. Она всё бы сейчас отдала, лишь бы не было этого проклятого лабиринта, выворачивающего её душу наизнанку, и она в самом деле бы приехала на дачу просто побыть с семьёй. Не думать о работе, обязательствах, убийствах и демонах, а просто чувствовать уют и покой.       — В следующий раз позовите меня тоже, — попросила она.       — Зачем? — удивилась мама. — Мне Оля поможет, не беспокойся.       — Зачем? — переспросила Кира. — Я хочу делать что-то вместе с вами. Всё равно что.       — А мы думали, тебе это неинтересно, — сказала Ольга, жуя печенье. — Ты как-то всю жизнь сама по себе, книжки читала, уроки учила. Вся такая серьёзная недотрога.       Киру будто окатили ледяной водой. От грустно-благостного настроения не осталось и следа.       — Да потому что вы меня никогда не звали! — вспыхнула она. — Я для вас всегда была лишней, вы про меня не вспоминали!       — Так, может, надо было самой к нам подходить, а не сидеть в углу букой? — упрекнула мама.       Кира резко повернулась к ней, и новая волна обиды больно сжала горло.       — Я подходила, — выдавила она. — Пока не поняла, что я вам только мешаю. Мама, скажи хоть раз открыто, что всегда любила Олю сильнее, чем меня. Потому что она младшая, потому что она маленькая, куколка, хохотушка, не то что серьёзная старшая дочь. От которой требовали только учиться, быть послушной, удобной, образцовой старшей сестрой. “Ты же старшая, будь умнее”, — передразнила она. Злость бурлила в груди, и Киру несло всё сильнее. — Уступи, отдай, она же маленькая! Посиди с ней, уроки потом сделаешь! Почему, мама?       Она запнулась на секунду, с болью посмотрев на застывшую с чашкой мать.       — Почему ты любила её просто по факту её рождения, а мне приходилось заслуживать твою любовь? Хорошо себя вести, помогать по дому и с сестрой, хорошо учиться, бояться разочаровать? Поступить на престижную специальность и прыгать выше головы на учёбе? Отдавать всю себя работе, каждый день доказывая свою значимость и то, что я достойна существовать в мире? Почему я была недостойна быть любимой просто так, без этого выворачивания наизнанку, как Оля? Которая всю жизнь жила без заморочек, которая… просто дура!       Последнее слово Кира уже выкрикнула со злостью и взглянула на замершую с печеньем Ольгу.       — Да, дура! “Кирюш, Кирюш”, — передразнила она. — Ненавижу это прозвище! Да, блин, я не понимаю, чем она всегда была лучше меня! Я старалась, я трудилась, а она просто была — и всё равно она лучшая и любимая, а я так, первый блин комом?!       Громкие аплодисменты прервали её страстную речь. Кира оглянулась и увидела вездесущего Деро. Он хлопал, глумливо глядя на неё.       — Браво, госпожа следователь! Вот это я понимаю, исповедь, мощно и от души.       Она подавленно смотрела на него, не замечая, что по щекам текут слёзы. Ей уже было плевать, что он вытаскивает всю грязь и боль со дна её души, эта последняя встреча уничтожила её.       — Отстань от меня, — мёртвым голосом попросила она. — Отвяжись, ради бога. Что тебе ещё от меня надо? Ты уже разодрал моё сердце на клочки, больше с меня нечего взять.       — Брось, — улыбнулся Деро. — Человеческие сердца прочные, ими можно камни колоть. Вы можете вынести очень многое, и на ваших сердцах лишь появляются узоры шрамов. По-моему, это даже красиво.       Кира с тоской повернулась к маме и сестре, но тех уже не было. Она смотрела в темноту и думала, что упустила свой шанс сказать им на прощание что-то тёплое, поблагодарить их за всё хорошее, что они ей дали. Мама ведь всё равно заботилась о ней, наверняка и любила, хоть и не показывала эту любовь так, как к более контактной Ольге. А Оля… Она же спасла Кире жизнь вчера. И вместо этого она наорала на них, вывалив скопившиеся внутри за всю жизнь детские обиды.       — Ну-с, и какой вывод мы можем сделать на этом сеансе? — произнёс Деро за её спиной. — Может быть, что ценность должна быть в тебе самой, а не в твоих успехах?       — Пожалуйста, — хрипло попросила Кира, не оборачиваясь. — Верни их на минуту. Дай мне попрощаться с ними по-человечески.       — Я здесь, доченька, — раздался из-за спины мамин голос, и Кира рывком обернулась.       В кресле сидел Деро в светлом парике и широком платье, какое часто носила дома её мама. Он усмехнулся накрашенным ртом.       — Я тебя никогда не просила об этом! — сказал он высоким голосом. — Учиться, надрываться на работе. Лучше бы ты вышла замуж и родила мне внуков! Кстати, где твой парень?       — Да вот он! — Кира, не помня себя, размахнулась и влепила Деро затрещину. Рука пролетела сквозь его голову и ударилась о спинку кресла.       — Ответ неверный, — покачал головой Деро. — Верный ответ вон за той дверью.       — Я не хочу туда идти!       — Излечение часто возможно только через боль, meine Seele. Поэтому нужно взять себя в руки и идти до конца. Иди, иди. Осталось немного.       Деро растаял в воздухе, и Кира осталась в темноте и в одиночестве. Слабые красноватые отсветы освещали лишь гематитовую дверь в резных узорах. Осталось немного. Видимо он имел в виду, что Кира должна встретиться с последним призраком, и на этом её терзания закончатся. А потом закончится и жизнь. И она уже не знала, жалеет об этом или нет.       Она открыла дверь и вошла. Ничего не изменилась — всё та же красноватая чернота, как под закрытыми веками. В этой красноватой тьме раздался тихий вздох.       — Малышка… — прошелестел знакомый голос.       — Кирилл?..       В ответ прозвучал приглушённый стон, и невидимый прожектор осветил новую сцену. Это был диван, отлично знакомый Кире, потому что стоял в её квартире. На нём она спала, на нём же спал с нею Кирилл. Он и теперь был на нём, но без Киры. Два голых тела, плотно прижатые друг к другу, тяжело дышали и ритмично двигались.       — Сильнее! Сильнее! — задыхалась женщина под Кириллом.       — Ах ты, ненасытная, — пропыхтел тот. — Сейчас я тебе такое покажу, что ты на всю жизнь запомнишь!       Кира с отвращением и обидой смотрела на эту грязь на собственном диване. Будь у неё под рукой хоть что-нибудь, она запустила бы в счастливую парочку, чтобы прервать их. Но ничего не было. Оставалось только что-нибудь сказать, но вот беда — все слова улетучились из головы. Осталась лишь боль. Она уже хотела просто крикнуть не важно что, как любовники содрогнулись в экстазе и отвалились друг от друга.       — Ну ты огонь, — выдохнул Кирилл. — Ни с кем так не было.       — Даже с этой твоей? — лукаво улыбнулась девица и сморщила хорошенький носик.       — Сравнила! Да она никакая. Ни огня, ни фантазии.       — А не в тебе ли было дело?! — не выдержала Кира, и двое испуганно обернулись на неё.       — Ой, ну, я лучше пойду, пожалуй, — фыркнула девица.       Высокомерно взглянув на Киру, она встала и, нарочито покачивая бёдрами, скрылась в темноте. Кирилл лениво сел.       — Ну, давай поговорим, — пригласил он Киру, хлопнув ладонью рядом.       Она брезгливо покосилась на диван, где только что случился чужой акт любви, и осталась стоять.       — Не хочешь? Ну стой, мне пофиг.       — Если ты собираешься оправдываться, то знай — мне плевать, — выпалила Кира.       — И не думал, — выдал Кирилл, высокомерно задрав подбородок. — Я не виноват, что ты превратилась в бревно во всех смыслах. Мне надо было терпеть и дальше? И нахрена?       — Ради сытой и спокойной жизни в моей квартире, например, — зло предположила Кира.       — Да не стоило оно того, — фыркнул он. — Не такая уж это ценность, как тебе кажется, чтобы терпеть человека, который поперёк глотки. Ну, типа, внешне ты ничего, но одна внешка ничего не решает. Ты как робот была, чем дальше, тем больше. Я тебя и видел-то чаще в форме, чем в чём-то сексуальном, а это нихрена не возбуждает. А вот она — настоящая женщина, тебе бы поучиться. Как же с ней кайфово в постели!..       — Это всё, что тебя интересует? Ты только и делаешь, что говоришь о внешности, а что о личности? Или она тебе не важна, ни её, ни моя?       — А тебе? — парировал Кирилл. — Тебе моя личность была важна? Да ты на меня запала, потому что тебе нравилось, как на мне сидит косуха. А, ну и ещё мотик. А когда я от этого отошёл, так тебе сразу стало скучно. Может, это ты поиграла мной и бросила, а? А?       — Не я бросила вообще-то.       — Да ты со мной и не была по-настоящему. Жила на работе, даже дома о ней думала, даже когда ходили куда-то развлекаться. Только и разговоров, блин, о твоих сраных коллегах, трупах и маньяках. Задрало просто жесть. Я будто не с девушкой жил, а с ментом. Хотя почему “будто”. Ты зацикленная, понимаешь? И любить не способна. Никого и ничего, кроме своей работы.       — И тут всё ясно, — перебил поток обвинений голос Деро. — Запоздалый подростковый протест — умница и отличница вырывается из-под родительской опеки и находит парня-бунтаря. Но с настоящим бунтарём связываться страшно, и она находит безопасный суррогат, этакого рокера-металлиста на железном коне, е-е-е! — Деро скорчил зверскую рожу и потряс в воздухе “козой”. — Не алкоголик, не наркоман, жить можно. Правда, оказался бабником, ну и пошёл к чертям собачьим.       Он махнул рукой, и Кирилл исчез вместе с диваном.       — А скажи мне, сердце моё, — он отшвырнул блокнот и взглянул Кире в глаза. — Что ты нашла во мне?       Кира молчала. Она и сама хотела бы знать ответ на этот вопрос.       — Я мразь, бабник, убийца, даже не человек. Что же тебя привлекло? Внешность?       — Нет, — пробормотала Кира. — Ты был не в моём вкусе.       — Был? А сейчас?       Она молча отвела глаза.       — Хорошо, отвечу за тебя. Когда нам кто-то нравится, его внешность начинает казаться нам красивой, каким бы уродом этот кто-то ни был по факту. Это понятно, но это наступает потом, через время. А вот та искра электрического тока, что проскакивает при первом взгляде и не даёт его отвести, откуда она берётся?       — Не знаю, — с тоской ответила Кира. — Если знаешь, сам скажи. Хотя мне это знание уже не поможет уберечься от новой ошибки.       — Как мило ты меня назвала — ошибка, — оскалился Деро. — Лучше и не скажешь. Но знаешь, я сам ищу ответ на этот вопрос. Гормоны? Но тогда как насчёт тех, кто им не подвержен?       — Может, это бог над нами смеётся?       — Бог? Ты веришь в бога?       — Я теперь уже не уверена ни в чём. Но по логике, если существуешь ты, то и бог должен быть.       — То есть если существует зло, то должно существовать и добро того же масштаба, вот такая логика? А если я не зло? Неубедительно.       — Это ты-то не зло?! Да ты худшее, что я встречала в жизни!       — Ну, это почти как у Булгакова, помнишь? Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, — процитировал он. — Только наоборот. Я не хочу зла, просто так получается. Но у меня совершенно иные цели.       — И какие у тебя цели?       — Я скажу, но только после того, как ты признаешься, что любишь меня. Не лги, что это не так. Я хочу это услышать.       — Не люблю.       — Ну тогда и я ничего не расскажу. Лучше признайся, тебе самой же станет легче. Невысказанные чувства гниют и отравляют душу.       — Да не знаю я! — истерично выкрикнула Кира, подступив ближе к нему, словно снова хотела ударить. Но не стала. — Мне только что дали понять, что я колода бесчувственная и не знаю что такое любовь, ну так я и правда не знаю! Может, и люблю. Если любовь — это когда кто-то засел в сердце, как заноза, и все мысли только о нём, и вся жизнь посвящена только ему, и уже не представляешь её без него. Когда хочешь, чтобы этот кто-то исправился, бросил свои мутные дела и посмотрел на тебя с нежностью. Чтобы он целовал только тебя, чтобы был только с тобой… что это? — потерянно пробормотала она, обращаясь к самой себе. — Когда ты отдаёшь ему сердце до того, как он вырвет его у тебя из груди…       Деро поднялся с кресла и, не говоря ни слова, потянул Киру к себе. Она сжалась.       — Не бойся, не съем.       Тяжёлые руки легли на её плечи и притянули её к его груди. Сердце пропустило удар, потом с силой забилось. Подавляя дрожь, она позволила себя обнять. Прислонилась к Деро головой, слушая своё бешеное сердцебиение.       Он был настоящим, плотским. Как давно, уже не имело значения. Она нашла его в этом лабиринте, как и было условлено. Возможно, когда призналась в своём отношении.       — Правда, полегчало? — спросил Деро, успокаивающе поглаживая её по плечу, и Кира поймала себя на мысли, что хотела бы простоять так вечность. — Что ж, настала моя очередь. Пойдём.       Он отстранился и зашагал прочь. В темноте перед ним возникла ещё одна дверь и бесшумно распахнулась, приглашая войти. Деро перешагнул порог, обернулся и поманил Киру за собой.       Она тупо медлила, словно впав в ступор. Куда он её звал? Что она там увидит? Просто новую декорацию, где ей предстояло расстаться с жизнью?       Дверь захлопнулась, и это вывело Киру из оцепенения. Пусть она обречена на смерть, но хотя бы узнает ответы на давно мучившие её вопросы.       Дверь вывела в просторный зал, чей высокий потолок терялся в темноте. Гематитовые стены неправильной формы закруглялись и изгибались, невольно притягивая взор. Искусная рука неведомого мастера отполировала целые области камня, превратив их в чёрные зеркала с лёгкой радужной побежалостью, окружённые причудливо изогнутыми рамами всё из того же гематита, представляющими собой сочетания барочных узоров и чего-то явно из человеческой анатомии. Разбросанные без всякой симметрии колонны камня-кровавика, напоминающие то ли стебли монструозных растений, то ли сплетение живых жил, устремлялись в высоту, и их вершины исчезали во мраке.       Кира ступила на гладкий пол, и её шаги отдались эхом в царстве железного блеска. Зеркала из чёрного алмаза немо провожали её зыбкими отражениями, но взгляд Киры их игнорировал, прикованный к тому, что находилось в центре зала.       Там, на витых полуколоннах из гематита, в чёрных клетках, напоминающих рёбра, украшенные розами, сияли четыре багровых сгустка огня. Свет медленно пульсировал, пробиваясь сквозь прутья клеток, и ещё не приблизившись к ним, Кира поняла, что это такое.       Сердца. Украденные сердца четырёх жертв. Так вот что это был за вездесущий красный свет, что сопровождал её в путешествии по этому мрачному лабиринту и присутствовал во снах, где был Деро. И ещё она поняла, почему кривые тёмные коридоры лабиринта, тускло освещённые красными отблесками, вызывали у неё такие неприятные чувства. Они напоминали кровеносные сосуды. И она бы поставила что угодно на то, что этот зал, средоточие лабиринта, имел форму человеческого сердца.       Она медленно шла от сердца к сердцу, рассматривая их. Они медленно сокращались, как живые, и невесомо парили в воздухе, заключённые в гематитовые “грудные клетки”, чьи ветви словно росли из скопления пластинчатых кристаллов. Железная роза, вспомнила она название этой природной формы минерала. Сердца ничем не отличались друг от друга, и как она ни пыталась, не могла угадать кому какое принадлежало. За последним сердцем, бьющим по зрению своим багровым жаром, оказалась ещё одна такая полуколонна с похожей клеткой. И та пустовала.       Это было место, приготовленное для её собственного сердца. Кира невольно схватилась рукой за грудь, словно сердце могло само выскочить оттуда, чтобы запрыгнуть на своё новое место — судя по болезненным участившимся ударам, оно готовилось это сделать.       — Правда, красиво?       Она вскинула глаза и увидела выходящего из тёмного угла хозяина лабиринта. Кира инстинктивно шагнула назад, словно он собирался наброситься на неё, но Деро и не думал подходить. Наоборот, он обошёл её по широкой дуге и подошёл к одному из сердец.       — Как они прекрасны, — тихо проговорил он, зачарованно любуясь томно пульсирующим свечением. — Такие похожие, но каждое особенное.       — Зачем они тебе?       Деро раздраженно закатил глаза.       — Опять эта твоя профдеформация. Сразу в лоб, явки, пароли, вынь да положь тебе все карты на стол. Нет бы насладиться чудесным зрелищем, провести побольше времени наедине, ведь у нас его было так мало. Тебя больше ничего не интересует обо мне? Ты ведь вроде как меня любишь.       Странно, что он сам давал ей отсрочку, но Кира благодарно ухватилась за возможность оттянуть свой конец. В любом случае он всё расскажет. Все одержимые маньяки так делают.       — Ну расскажи мне о себе.       — Охотно, — согласился он. — Знаешь, я очень люблю музыку. Это особый вид искусства на стыке с игрой, не зря же говорят, например, играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Музыка… Она позволяет нам почувствовать себя иначе. Не другими, а именно такими, какие мы есть. Не выполняющими социальные роли механизмами, а живыми по-настоящему. Ощутить ту свободу, какую не ощутить в повседневности, взлететь душой и мыслями в небо и раствориться в космосе. Ощутить кайф от ритма всем телом. Это возведённый во множественную степень секс. Плыть по музыкальным волнам, подчиняясь их движению, покоряясь её велению, в один момент смеяться от беспредметного счастья, в другой вдруг разрыдаться от непонятной печали. Тонуть в неясных грёзах, томиться от смутных желаний, испытывать агрессию, растворяться в бесконечной неге. А голос певца — всего лишь ещё один инструмент. И этим инструментом он напрямую воздействует на души. Захочет — вызовет любовь или ненависть. Захочет — трахнет, да так, что будешь просить добавки. А захочет — украдёт душу.       Кира заворожённо слушала. Тон его изменился, из него исчезла обычная насмешливость, пропал холод. Он говорил увлечённо, даже страстно, как о действительно интересном ему предмете. Несмотря на то, что говорил он негромко, его глубокий, волнующий голос звучал настолько объёмно и плотно, что представлялся окном эквалайзера, в котором звуковая волна беспрерывно бьётся о верхнюю границу.       — Штефан думал, что крал их для меня, но на самом деле я ничего не взял, — неожиданно добавил он с задумчивым видом, как бы обращаясь к самому себе. — Даже его собственную душу. Я просто немножко поиграл с ним, а он уже побежал молиться и каяться. Ну что с ним будешь делать, творческий человек, впечатлительная натура. И ведь никакой благодарности за то, что я раскрыл его талант. Что сделал его кумиром миллионов, заработал для него кучу денег, позволял буквально иметь целые залы одновременно. Не верю, что он не вспоминает те счастливые времена украдкой, засыпая после вечерней молитвы. Я, например, вспоминаю.       — Кажется, ты скучаешь по этому Штефану, — осторожно заметила Кира.       — Конечно, скучаю. Мы были отличным тандемом. А сейчас он на свалке истории, а я вынужден искать новые развлечения.       — А кто он? Он был твоим другом?       — Можно и так сказать. Мы со стариной Штефаном были не разлей вода больше тридцати лет, можно сказать, успели сродниться. И вдруг он меня бросает, заявив, что я совратил его с пути истинного и чуть не завёл в ад. Сказал, мол, сгинь, чтоб глаза мои тебя не видели. Нет, я не стал их выкалывать. Там уже вся работа была сделана за меня. Штефан ведь уже давненько посматривал налево, и окончательно его сманили огни святого Эльмера. Теперь он “спасся”, думает, что отныне зрит в корень, а на самом деле погряз в заблуждениях и не видит дальше собственного обрезанного… впрочем, это уже совсем другая история. Хотя не я ему судья. Но мне, пожалуй, жаль.       — Жаль его?       — Зачем жалеть счастливого человека? Даже если он сам себя в этом убедил. Нет, мне жаль упущенные возможности. Мы вместе могли бы ещё много сделать.       — А что вы делали вместе?       — Крали сердца.       Он рассмеялся, будто увидев изменившееся выражение лица Киры, хотя и не смотрел на неё — он любовался медленным, ритмичным биением пленённого сердца.       — Ну, не буквально, конечно. Просто нас — или его одного, не знаю, — любили поклонники. Поклонницы. Самозабвенно и с полной отдачей, как любят рок-звёзд.       Он улыбнулся, оторвавшись от созерцания кроваво светящегося сердца, и лукаво взглянул на Киру.       — Забавный он был парень. Категоричный, непримиримый. Помню, он очень негодовал, что другой известный музыкант ворует у него идеи песен и зарабатывает на этом большую популярность, нежели он, Штефан. Он не знал, что это я подавал им обоим одни и те же идеи.       — Зачем? — недоумённо спросила Кира.       — Да по приколу. Штефан смешно злился.       — Получается, у вас с ним был контракт? Ты помогал ему достичь славы и снабжал идеями, так? И что, ты в итоге забрал у него душу в оплату?       — Ничего я не забирал. Так, поиграл немножко и отдал обратно. Честно, я даже не обещал забрать его в ад после смерти, он сам в это уверовал и теперь набивает шишки на лбу, отбивая поклоны в молитвах за спасение души. Впрочем, не удивлён. Громче всех в старости молится тот, кто слаще всех грешил в молодости.       Он криво усмехнулся, и Кире показалось, что расставание с этим загадочным Штефаном задевало Деро сильнее, чем он хотел того показать.       — Кстати, с тех пор, как я ушёл, он так и не сочинил ничего достойного. А знаешь, к чему я всё это тебе рассказал? Это ответ на твой вопрос. Когда Штефан меня прогонял, он сказал мне кое-что. Сказал, что бог его любит, а я бессердечная тварь, не способная на это. Впрочем, не только он сказал мне эти слова…       — И в чём он был неправ? — не удержалась Кира от язвительного комментария.       — Я не бессердечная тварь. Вон у меня сколько сердец!       Он весело расхохотался и широким жестом обвёл светящийся ряд полуколонн.       — Они не твои, ты их украл!       — Я их не крал, мне их подарили.       “Ты отдашь мне своё сердце?”. Да, все жертвы добровольно отдавали ему сердца, тут к формулировке было не придраться. Кира подумала, что из него получился бы дьявольски хороший адвокат.       — В общем, тогда было смешно, а потом я задумался и понял, что он прав. До этого я безразлично относился к песням о любви, которые он писал, считал их лишь средством для выкачивания денег из впечатлительных фанаток. А тут… Не то чтобы меня огорчили его слова, но я захотел узнать, каково это — любить кого-то. Бескорыстно и альтруистически, или страстно, безумно и собственнически, или слепо и жертвенно. То есть в теории-то было всё понятно, просто не удавалось прочувствовать. Слово любовь всегда было пустым звуком.       Он нежно провёл пальцами с вытатуированными крестами по клетке, которая своими чёрными когтями удерживала светящееся сердце в заточении.       — Меня всегда тянуло к людям, — задумчиво говорил Деро. — Они интересные, особенно те, кто душевно болен. Удивительный, захватывающий мир безумия и болезни!.. Любопытно то, что именно такие оказываются лучшими творцами, создающими уникальные вещи. Мне нравилось их вдохновлять, внушать им разные идеи и видеть, как они воплощают наши совместные фантазии. Я всегда горел страстью к искусству, мною всегда двигал азарт творческой игры. Но единственное, чего я не мог понять в полной мере — это чувства. Я понимаю, когда люди их испытывают, я умею провоцировать их на эмоции, обманывать, внушать и манипулировать. И это всегда казалось мне главной слабостью людей, ведь это превращает их в безвольные игрушки в чужих руках. И относился к чувствам с пренебрежением, считая их бесполезными и вредными, хотя их проявления меня и забавляли. Но случай со Штефаном заставил меня задуматься, а так ли плохо испытывать чувства. Не будь они так важны, они бы наверняка атрофировались в процессе эволюции, верно? Но они наоборот с каждым веком всё глубже исследуются, их берегут, их вкладывают в то же творчество. На чувствах построена человеческая цивилизация. А ещё, насколько я знаю, они могут служить источником невероятного наслаждения. Например, та же любовь. И вот мне захотелось её попробовать. Суметь именно испытать любовь самому, а не только внушать её другим.       Неторопливо произнося речь, Деро прогуливался среди своей коллекции, и Кира обнаружила, что безотчётно следует за ним. Но он словно убегал от неё, не позволяя приблизиться. Скорее всего, не нарочно, ведь он даже не смотрел на неё, любуясь своими трофеями и пребывая в мире собственных мыслей.       А ей так хотелось, чтобы его тёмные глаза с маниакальной искрой в глубине зрачков отвлеклись от непонятной цели и обратили внимание на неё. Чтобы калиостровский интерес к препарированию души и расчленению её на понятные составляющие оценил эту самую душу как целостное явление, как данность, как произведение искусства, а не как игрушку, которую ребёнок стремится разломать, чтобы посмотреть что там внутри и как это устроено. Так хотелось, чтобы эти одержимые глаза посмотрели на неё с теплом и нежностью.       — Значит, ты вообще не способен ни на какие чувства? — разочарованно спросила Кира.       — Я способен испытывать разные эмоции, — возразил Деро. — Но не знаю, каково это гормональное безумие, называемое любовью. Когда испытываешь привязанность и страсть к другому существу. Я намеренно не говорю “человеку”, потому что, кто знает, вдруг во мне внезапно проснётся страсть к овце? Или это будет вовсе неодушевлённый предмет. Я буду испытывать к нему сильнейшую эмоциональную привязанность и наслаждаться ею. Или страдать, как получится. И не понимать, откуда во мне это взялось и что с этим делать. Ощущать извращённое удовольствие от отсутствия контроля над собой. И неизвестности, куда меня заведут эти чувства. Прекрасно и то, что невозможно выбрать, к кому испытывать любовь, ведь, насколько я знаю, просыпается она часто не благодаря, а вопреки. Хотя кому я это говорю? — весело подмигнул он Кире. — Чем более неподходящий для тебя субъект, тем с большей долей вероятности он станет объектом твоей влюблённости. Проще говоря, хочу приятно сойти с ума. Может быть, причиной моего сумасшествия станешь ты?       И тут Кира заметила то, чего не замечала раньше — ещё одну дверь в этом зале. Такую же, как виденные ею ранее, но без ручки, с углублением на том месте, где обычно бывает глазок. Единственную дверь в зале. И вряд ли ведущую в кладовку.       — Так вот зачем тебе нужно было сердце, — зачем-то озвучила она очевидный вывод. — У тебя нет своего.       — Угадала.       Как нежно он её обнимал, как ласково гладил по плечу — так удивительно это было видеть от него. Как ей хотелось вечность так стоять и прижиматься головой к его груди… И не слышать в ней стук сердца.       — Я не понимаю только одного, — тихо произнесла она с неизъяснимой горечью. — Гематитовые сердечки. То есть я понимаю, они были твоей связью с материальным миром, с людьми, которых ты выбрал, об этом я догадалась. Но ведь обязательным условием для встречи с тобой был постоянный контакт камня с кожей. А я дотронулась до него только один раз, к тому же это был чужой камень, не предназначенный мне. Почему я продолжала видеть тебя во сне?       — Одного раза было вполне достаточно, — усмехнулся Деро. — Мне просто было любопытно, кто какой вариант сможет придумать, чтобы выполнить условие. Первая разочаровала — она не придумала ничего лучше, кроме как сжать в кулаке.       Точно, именно поэтому Кира нашла сердечно в постели Юлии — оно выпало из её пальцев.       — А вот старушка проявила неожиданную креативность, мне понравилось. Но смешнее всех поступил транс. Знаешь, куда он засунул своё сердечко? Я подскажу: что уходит в зрительный зал, когда неправильно отвечаешь на вопрос ведущего?       Кира не стала озвучивать ответ вслух, но Деро этого и не ждал. Как-то незаметно оказалось так, что теперь они стояли почти рядом — то ли Кире удалось наконец его догнать, то ли он сам решил к ней приблизиться.       Он вытянул руку ладонью вверх, но не чтобы подать её Кире, как ей показалось в первый момент. Удлинившимся и заострившимся чёрным ногтём второй руки он сделал надрез на ладони, и там вмиг набухла капля крови. Затем он сжал кулак на секунду, а когда разжал, в руке его красовалось маленькое гематитовое сердечко. Неотличимое от тех, что были при каждой жертве. Он протянул его Кире.       — Прости, meine Liebe, что не заметил тебя сразу. Я был немного занят, а ты была очень скромна и не требовала моего внимания. Зато теперь я весь твой.       Кира молча смотрела на сердечко и не могла заставить себя его взять. В этом было что-то неправильное, что-то неприятное. Словно клеймо жертвы. И хоть она уже давно была обречена, принимать этот смертельный знак внимания ей не хотелось. А может, просто не хотелось быть включённой в коллекцию.       — Ладно.       Не дождавшись принятия ею подношения, Деро размахнулся и швырнул сердечко прочь. Далеко оно не улетело — стукнувшись о стену, оно подскочило чёрным бриллиантом и осталось лежать, глянцево мерцая в неверном карминно-красном свете.       — Вот так нужно расставаться с ненужными вещами, — сказал он безразлично и отвернулся. — Или чувствами.       Неужели она заметила на его лице тень обиды? Или ей просто показалось? Он предложил ей часть себя, а она не приняла этот подарок. Часть него…       — А зачем тебе так много сердец? — спросила она в его спину и шагнула в сторону сердечка. — Почему тебе не хватило одного?       — А-а, — Деро обернулся к ней и вздохнул. — Тут всё просто: они мне не подошли.       — Почему?       — Я думал, что мне подойдёт простое любящее сердце, но всё оказалось не то. Я специально выбирал таких, недолюбленных, с нерастраченным потенциалом, не выгоревших, верящих в высокие чувства. Идеализирующих свою любовь. Вот только все они любили не меня. И отдавали свои сердца не мне, а своему кумиру, идеалу. Никто из них не видел меня настоящего. Возможно, это и не имело бы особого значения, но у каждого из них имелся свой недостаток.       Он отвернулся от Киры и подошёл к ближайшему сердцу. Коснулся рукой клетки. Пользуясь тем, что он отвлёкся, Кира снова шагнула к лежащему на полу сердечку.       — Незрелые чувства, — уронил он с видимым сожалением.       Он двинулся к следующему, и Кира подступила ещё ближе к цели.       — А тут перебродившие и отравленные безнадёжностью.       Она шагнула ещё.       — Здесь — слишком плотская страсть без духовной составляющей, — произнёс он, касаясь третьего сердца.       Кира нагнулась и схватила сердечко. Быстро выпрямилась, сжимая его в кулаке.       — Покорное, слепое, безвольное обожание, — заключил он, тронув последнее. — Но то, что они не любили меня, ещё полбеды. Плохо то, что они не любили себя. А как там в модной психологии говорится? Не получится выстроить стоящие отношения с кем-то другим, пока не выстроишь их с собой.       Он блеснул на Киру задумчивым взором.       — Знаешь, я уже грешным делом подумывал слепить их вместе — не мог же я носить их все в себе одновременно. Хотя это и казалось каким-то неправильным, не побоюсь этого слова, кощунственным. Всё-таки это подарки, и они достойны бережного отношения... И тогда я встретил тебя.       — И что во мне такого особенного? — спросила Кира, подбираясь в сторону двери.       Но Деро, казалось, не замечал её манёвров. Он неторопливо приближался к ней, глядя в глаза, и в них светилось что-то новое, доселе невиданное ею. Что-то, отдалённо похожее на восхищение.       — То, что ты сразу разглядела меня, очевидно же, — ответил он. — Увидела без прикрас, как своего классового врага, не соответствующего твоим идеалам, и тем не менее увлеклась вопреки голосу разума. Безрассудно, порочно, самоубийственно. Меня привлекла твоя страсть, понравилось, как ненависть в тебе уживается с неудержимой тягой. Страх соседствует с желанием. Дело не только в отношении ко мне — дело в самом твоём характере. Жертвенность в тебе борется с эгоистичностью. Уважение к себе и своим потребностям — с трудоголизмом и желанием угодить окружающим. А ещё захватывало смотреть, как стремление к гиперконтролю разбивается о бессилие повлиять на ситуацию.       — Ты понимаешь, что говоришь как больной маньяк? — прошептала Кира, останавливаясь у двери, не в силах оторваться от его горящих глаз.       — Так говоришь, как будто это что-то плохое, — Деро издал короткий смешок. — А вообще-то я сейчас перед тобой душу изливаю. Понимаешь, в чем соль? Я не старался вызвать у тебя какие-либо чувства, ты испытывала их сама. Причём очень широкую гамму — страх, ненависть, злость, влюблённость, восхищение, отвращение, раздражение, смущение, страсть, стыд. Желание нежного прикосновения и желание уничтожить. Борьбу между страстью и чувством долга, между животным притяжением и здравомыслием. Меня привлекла эта дуальность до разрывающего противоречия.       Он шагнул ближе, почти оказываясь рядом с ней, и протянул руку к её лицу.       — Такое я и хотел попробовать, — с жаром выдохнул он, наклоняясь к ней. — Полюбить не благодаря, а вопреки. Чтобы это была глупость, безумие, запретный плод.       Кира рванулась прочь. В один прыжок она оказалась у двери и приложила к маленькому углублению сердечко, что судорожно сжимала в кулаке. Дверь мгновенно распахнулась внутрь, и Кира буквально выпала в неё. И немедленно бросилась бежать вперёд, к слабому свету.       И только достаточно приблизившись, она замедлила бег, затем перешла на шаг, а потом и вовсе остановилась. Это был не выход из лабиринта, или внутреннего мира Деро, или из царства снов, словом, из того тягостного места, в котором только что побывала. Это было новое тёмное пространство без границ, и здесь в полном мраке спиной к Кире стояли две человеческие фигуры. Кроме них, тут не было ничего.       — Эй! — позвала она их, и голос её тут же утонул в тишине, как камень, упавший в стоячую воду — мгновенно, тихо, почти без всплеска.       Фигуры не пошевелились. Осторожно приблизившись, она обошла их — те по-прежнему никак не отреагировали на её присутствие — и заглянула в лица. Первой бросалась в глаза фигура пониже за счёт своей яркости. Это оказалась совсем юная девушка с голубыми глазами и очень-очень светлыми волосами ниже плеч — вылитый ангел. Одета она была как все современные подростки, в светло-серую толстовку и свободные брюки. Кира перевела глаза на её соседа и вздрогнула.       Это был Деро. Она узнала его сразу, несмотря на то, что он выглядел не так, как обычно. Его лицо было лишено всяческих украшений, на нём не было ни макияжа, ни пирсинга, ни причудливых бакенбард. Тёмные глаза без какого-либо выражения спокойно смотрели из-под падавшей на лоб косой русой чёлки. Одежда на нём тоже была простой, человеческой и современной.       Оба они стояли неподвижно, как манекены, и Кира даже засомневалась, что они живые. Возможно, это и были искусно сделанные статуи.       — Кто вы? — спросила Кира.       Манекены не ответили, как и полагается куклам. Опасливо, словно её могли укусить, она потянулась к руке Деро и тронула её. Рука оказалась тёплой, совершенно человеческой. Вдруг в мягкой тишине раздался глубокий голос Деро.       — Мы — запертые воспоминания.       Вот, значит, как. И говорить они могли, видимо, только когда их касались — затрагивали воспоминания.       Она осторожно коснулась пряди волос, падавшей девушке-ангелу на лицо, и та отозвалась на прикосновение, как и полагается волосам — чуть колыхнулась. Лицо девушки тоже оживилось на краткий миг — едва уловимо, не меняясь в выражении. Просто некая живая искра вдруг осветила черты, на мгновение превратив снегурочку в человека. Снегурочку…       — Ты Снежана? — осенило Киру.       Девушка промолчала, продолжая смотреть в пространство прямо перед собой безучастным взором. Кира снова слегка тронула её, на сей раз за плечо.       — Да, — упал ответ с уст девушки, и она снова стала манекеном.       Кира взглянула на стоящего рядом Деро, и её поразила новая ошеломительная мысль.       — А ты… Ты — прошлый Деро? Неужели он когда-то был человеком?       Она тронула его за рукав, и губы воспоминания шевельнулись, отвечая.       — Нет. Я Штефан.       Штефан, тот самый Штефан, про которого говорил Деро! Но почему они как близнецы? Они братья? Кира хотела засыпать его вопросами, но внезапно передумала. Это не было в приоритете. Возможно, злой из-за вторжения в личное пространство настоящий Деро уже бежал за ней, и не стоило терять время.       — Как ты победила его? — торопливо спросила Кира и вновь затронула воспоминание о Снежане.       — Я выиграла у него.       — Как, как именно ты это сделала? — торопливо воскликнула Кира. — Расскажи мне!       Она взяла Снежану за руку, и та заговорила.       — Я предложила ему сыграть в игру, и он согласился. Просто игру, с поиском вещей. Он проиграл и выполнил мои желания.       — Что же делать мне, если я уже проиграла? — с горечью спросила Кира, не надеясь на ответ, но Снежана ответила.       — Надеяться. Не всегда проигрыш — это конец.       Кира отпустила её руку, борясь с отчаянием. Вспомнив про Штефана, перевела взгляд на него.       — А как тебе удалось его прогнать?       Она потянулась к нему, и вдруг твёрдая рука цепко перехватила её запястье и увела руку назад. Киру развернуло и поволокло прочь — от говорящих воспоминаний, от знания, от шанса на победу.       — Хватит копаться в моей голове, — бросил ей на ходу Деро, тащивший её к двери.       Дверь беззвучно распахнулась, выпуская их, а затем так же бесшумно закрылась и пропала. Кира с тоской ощупала взглядом опустевшую стену. Они вернулись обратно в сердцехранилище.       Не церемонясь, Деро разжал Кирин кулак и забрал сердечко, которое просто исчезло, оказавшись у него на ладони.       — Вот так, Коралина, больше ты в ту дверь не войдёшь. Что за неуважение, — с нажимом произнёс он, и Кира внутренне сжалась от его раздражённого взгляда. — Я ей говорю о своих чувствах, можно сказать, о сокровенном, а она убегает, да ещё и залезает туда, куда не просят!       — Раз уж ты всё равно убьёшь меня, ответь мне на один вопрос, — попросила она умоляюще. — Как Штефану удалось прогнать тебя?       — Попросил меня уйти! Как тебе такой ответ? Чего ты ждала, волшебного заклинания?       — Пожалуйста, отпусти меня, — попросила она, опустив взгляд.       Деро мягко взял её за руку и погладил большим пальцем по тыльной стороне кисти.       — Не могу, — ласково произнёс он. — Я же только-только тебя нашёл.       — Тогда сыграй со мной. Как со Снежаной.       Деро отпустил её и отошёл.       — Нет, — односложно ответил он.       — Почему?       — Потому что я не хочу с тобой играть.       — Боишься проиграть? — поддела его Кира. — Обидно будет остаться в дураках снова? Я не знаю, как ей удалось обыграть тебя, но она определённо умная девочка.       — Умные девочки со мной не связываются. И дело не в том, что я боюсь проиграть. Наверное, мне бы даже этого хотелось хоть раз…. Но с тобой не буду даже пытаться, да и тебе всё равно это не поможет.       — Почему?       — Знаешь, почему она победила меня? — Деро снова оскалился, и глаза его хитро блеснули. — Потому что я позволил ей выиграть.       Сердце Киры упало. Всё не могло быть так просто, конечно, не могло. Возможно, у этого демона вообще нет слабых мест.       — Почему?! — отчаянно воскликнула она.       — Хотел ощутить, каково это — проиграть. Почувствовать себя слабым и уязвимым — этого я ещё не испытывал.       — Ну и как?       — Интересно, хоть и не полноценное чувство. Я ведь всё-таки поддался. Впрочем, пару раз она меня таки уделала, мне понравилось. Неожиданность, эффект новизны, ну, знаешь…       — Она тебе нравилась, да? — догадалась Кира.       Ведь в том хранилище воспоминаний было всего двое, и оба они явно оставили свой след в его душе — или что там у Деро было вместо неё. Странно, что всего двое за его явно долгую жизнь, но этот момент Кира не стала прояснять.       — С ней было весело, — уклончиво отозвался Деро.       — Почему же ты её оставил?       — Разве она тебе не сказала? — поинтересовался он недовольным голосом. — У нас с ней был договор: она выигрывает у меня, и я проваливаю.       — А меня ты вообще не рассматриваешь, как достойного соперника? — осведомилась Кира, по-настоящему уязвлённая. — Заранее уверен, что я проиграю?       — Нет, сердце моё, просто с тобой я решил побыть серьёзным. Для разнообразия. Иди ко мне, хватит слов.       Он притянул её к себе за талию, и Кира сдалась. Она покорно позволила себя обнять и положила голову на его грудь, где не билось сердце.       — Не убивай меня, — безнадёжно попросила она.       — Я и сам не хочу, чтобы ты умирала, — услышала она его голос, что вибрацией отозвался в груди.       — Тогда не убивай меня.       — Но я хочу твоё сердце. И как же быть?       Оба замолчали, и в наступившей тишине Кира слушала, как удары её сердца отстукивают последние секунды её жизни. Гулко, тяжело, болезненно.       — Что будет с моей душой, когда я умру? Я попаду в ад?       Деро взял её за плечи и подвёл к одному из сердец, что медленно трепетало в клетке, словно роза Чудовища под стеклянным колпаком.       — Послушай.       Кира наклонилась к сердцу — близко-близко — и прислушалась. Сквозь тихое биение её слух уловил тихий смех, прозвеневший стеклянным колокольчиком. Смех Миланы. Она подошла к другому сердцу, и из его глубин послышался нежный шёпот, произносивший что-то неразличимое — это был голос Юлии. Она перешла к третьему сердцу, и оно исторгло печальный старческий вздох — это сердце принадлежало Нине Ивановне. Четвёртое сердце восторженно ахнуло, словно узнало что-то замечательное, и она узнала голос Людмилы.       — Их души сохранились здесь, — сказал Деро. — Я их слушаю и иногда говорю с ними. И буду и дальше бережно хранить их, хоть больше в них и не нуждаюсь.       — И моя душа сохранится? — спросила Кира, чувствуя его руку на своих плечах — он снова приблизился и обнял её, словно боялся, что она вновь убежит.       — И твоя.       Он прижал её к себе. В этот раз он не торопился, давая им обоим возможность подольше побыть друг с другом. Попрощаться.       — Ты ведь больше не будешь искать сердца? Тебе хватит моего?       — Думаю, да.       Она вдруг подумала, какого же сказочного персонажа напомнил ей сейчас Деро. Железного дровосека. “Хотел почувствовать себя слабым и уязвимым — этого я ещё не испытывал”, — сказал он про свой проигрыш Снежане, и ведь то же самое он говорил, рассуждая о своём желании полюбить. Так, может быть, он отправился в Изумрудный город зря, ради ненужной формальности? И на самом деле он уже любил ту девочку, потому и отпустил её, а вовсе не потому, что проиграл? Но сейчас он этого не признает, одержимый своей идеей-фикс.       А может, Кирино сердце и правда изменит его. Сделает мягче и человечнее. Слабее и уязвимее. Быть может, это однажды его погубит.       Деро нежно взял её за подбородок двумя пальцами, заставляя поднять голову, и Кира увидела прямо перед собой его глаза с сияющими в них алыми искрами от жара живых сердец.       — Это не будет так больно, как ты думаешь, — прошептал он, склоняясь к её лицу.       И Кира подчинилась, подаваясь настречу гибельному поцелую. Её измученное сердце вздрогнуло, пропустило удар и отчаянно забилось под его ладонью, что легла на её грудь. Она закрыла глаза, чувствуя прикосновение его губ к своим, и увидела тьму.       В городе буйно отцветал май, перетекая в лето. В этот прекрасный солнечный день радовался, казалось весь мир, начиная от крошечной букашки и заканчивая последним невротиком. Солнце золотило яркую листву старых каштанов, целовало жёлтые личики одуванчиков, упрямо выглядывающие на скошенных газонах, щекотало носы горожан, беспечно прогуливающихся по парковым аллеям и шумным центральным улицам в свой законный выходной.       Она шла легко, звонко цокая тонкими каблуками туфель. Плечи были расправлены, словно не знали никогда груза проблем и забот, а в глазах плескалось беззаботное веселье.       У сверкающей свежевымытым стеклом витрины она остановилась и взглянула на своё отражение в полный рост. Изящные туфли-лодочки на стройных ногах, чёрное платье по фигуре, на плечи падают и свисают почти до пояса роскошные тёмные, почти чёрные волосы. Она улыбнулась своему отражению накрашенными тёмно-красной помадой губами, и один из светло-серых глаз в густой чёрной подводке задорно подмигнул.       На её талию легли мужские руки с чёрными ногтями, и выражение её лица в мгновение ока изменилось. Оно посерьёзнело, и во взгляде появилось что-то похожее на грусть. Руки неторопливо проскользили по её телу и властно обняли. Над плечом показалось лицо обладателя рук и прижалось щекой к её виску.       “Не бойся, душа моя, — сказал тогда Деро Кире. — Ты не умрёшь. Я буду жить в тебе, ты ведь впустишь меня? Впустишь, уже впустила”.       Вот зачем ему тогда потребовалось её признание. Он мог вселяться в Демьяна, мог вселяться в неё, он мог управлять телом человека, но не его чувствами. Хоть он и был способен манипулировать настроением и эмоциями, настоящие, глубокие чувства он вызывать не мог. Поэтому ему было нужно не просто разрешение забрать сердце, а признание Кирой своих чувств — во всеуслышание, чтобы она осознала и приняла это для себя самой. Чтобы это стало её согласием. Только так он мог слиться с ней, овладеть её сердцем, не убивая её.       “Может быть, это и не на всю жизнь, но давай не будем загадывать? — предложил он. — Смерть как не люблю определённость и предсказуемость. А за своё сердечко не тревожься. Поиграю и отдам”.       “Оно хрупкое, — ответила ему Кира. — Ты сломаешь… “       “Ну нет, оно же будет моим, я буду беречь его”.       Он не стал вынимать из её груди сердце, чтобы носить его в своей. Ведь можно было поступить проще — известно, что от перестановки мест слагаемых сумма не меняется. Теперь она носила его в себе, и он заодно с её сердцем владел всею Кирой. Давая ей свободу, но проявляясь, когда ему этого хотелось. Они стали симбиотическим организмом, двоедушником, единым в двух лицах.       Кира отвернулась от витрины и зашагала дальше по улице.       Она отдала своё сердце добровольно, и теперь ею владела другая личность, управляя, контролируя и сливаясь с ней. И Деро будет жить в ней, как жил в Штефане, пока ему это не наскучит. Иногда покидая её тело, чтобы быть с ней по-другому.       Она знала, что он придёт к ней сегодня ночью. И завтра, и послезавтра, как приходил вчера и позавчера. Он будет целовать её, нежно, чувственно, изматывающе. Его руки будут скользить по её телу, исследуя каждый уголок, не оставляя без внимания ни сантиметра. Он будет жарко дышать ей в лицо, и она будет вторить ему, изгибаясь под его телом, жадно припадая к нему, впиваясь пальцами в его обнажённую спину и слыша собственное дикое сердцебиение, эхом отдающееся в его груди.       И будет раз за разом вспоминать его слова. “Хочу почувствовать тебя изнутри. Позволь мне проникнуть в тебя. Дай мне приблизиться к богу”. Ведь приблизиться к богу позволяет любовь.