3. Ночь всегда веселого парня

Настроение было паршивым и его было решено выгулять, чтобы завтра оно не дало о себе знать. Честер никогда не срывался на людей, это было не в его характере. Но сегодня, сейчас, он ощущал, что если ляжет спать и не попытается угомониться, хотя бы мысленно не разрешит этот конфликт, может случиться что-то плохое. Он не знал, каково это, кричать от злобы, махать кулаками из стороны в сторону, но боялся, что внутреннюю боль не придется уговаривать проявиться внешне. Через несколько часов ему предстояло облачиться в шутовской наряд и плясать на потеху публике. Наблюдать, как семьи весело проводят время в канун Рождества. Как отцы катают своих детей на плечах, как матери ведут малышей за руки по заснеженным тротуарам. Мелкотня и не подозревала, каких денег родителям стоил поход в Старр Парк. У Честера кололо в сердце от родительской самоотверженности. Его мама была абсолютно такой же. Они никогда и не мечтали о Старр Парке — поездка в другой штат уже влетала в копеечку, да и машина у них не всегда была на ходу. Мама работала много и долго, это многому научило Честера. Например, что возвращаться домой она будет поздно, иногда работать в ночь, а значит с ранних лет он должен был становиться самостоятельным, уметь прибираться дома и готовить поесть хотя бы себе. Это научило его бодрствовать до семи утра, несмотря на то, что в девять он должен быть в школе. Маму это огорчало. А Честер все не мог понять, почему она не радуется тому, что он, заспанный и босой, бежит к ней навстречу с крыльца. Они это обсудили, как и любые другие разногласия. Таких было мало, по крайней мере когда Честер был маленьким. У них не было никого, кроме друг друга, и не было ничего страшнее для обоих, чем уступить это маленькое семейное счастье обидам и неозвученным огорчениям. Честер не помнил отца. Он помнил высокую фигуру, широкие плечи, больше ничего. Но он знал, что то, что не могло дорисовать его сознание, дорисовывало мамино и она огорчалась. Честер прислушивался к всхлипам, доносившимся из маминой комнаты, и волновался, когда она слишком долго не выходила из опустевшей на звук ванной. Однажды, делая вид, что он не стоял у двери в родительскую комнату добрых десять минут, он постучался. Через мгновение раздался голос матери, совсем не грустный. Честер рассказал ей глупейшую шутку про зебр. Настолько бессмысленную, насколько мог придумать его шестилетний мозг. И она засмеялась. Засмеялась так, словно сейчас её могла спасти только эта шутка про зебр. Тогда Честер понял, что должен делать, чтобы мама никогда не грустила. Воспоминания о детстве превратили его "прогулку" в вынужденное скитание по окрестностям Парка. Раздражение переросло в грусть, отчаяние таких масштабов, что он готов был декоративными камнями разбить окна стоящих в рядок домиков или переломать их заборчики. Он не мог поверить в то, что дурацкая церемония и беспонтовые награды зажравшихся толстосумов ставились выше его семьи, его матери. Мэнди любила свою семью, и Честер искренне не понимал, почему она если и не встает на его сторону, то хотя бы не может его негодование понять. Почему Мэнди просто не может хоть раз заткнуться! Честер встал посреди улицы и сделал глубокий вдох. Ему казалось, что его негодование никогда не было таким сильным. Он уже не знал, на кого злился больше: на тех, кто не позволил ему навестить маму, или ту, кто пытался это решение всячески оправдать. На улице было ветрено и Честер ощутил, как першит в горле. Лучше поторопиться домой и принять горячий душ, если он не хочет заболеть. Он повернул назад, однако по пути решил расправиться со всеми формальностями, чтобы завтра не пересекаться с Мэнди на допросе и не портить день до Рождества встречей с Администрацией. Ничем не примечательное здание, первый этаж смахивает на больницу. Парень у стойки вместо приветствия попросил — скорее, скомандовал — надеть бахилы, потом поинтересовался причиной позднего визита. Честер не поприветствовал его в ответ, не спросил, как идет ночная смена, ответил сухо: утечка данных. Его отправили на второй этаж. В узком коридоре он встретился со здоровяком из Замка. Тот сидел в черной куртке, но капюшон привычно скрывал верхнюю часть лица. — Не спится, парень? — негромко обратился он к Честеру, когда тот сел через два стула от него. Честер стиснул зубы и желваки отчетливо проступили под тонкой покрасневшей кожей на лице. — Понял. — Гром отвернулся. — Сейчас там Эш. Выйдет минут через пять... Я тебя не задержу, у меня телефона-то нет. Но десяток минут просидеть придется, они крутят это дурацкое кино. Сам знаешь. Честер кивнул пару раз и потер ладони друг о друга. Не было настроения на смолл-ток и уж тем более на скрашивание чужой ночи парой глупых каламбуров, и он был рад, что Гром это понимал и не в свое дело не лез. Эш действительно вышел через пять минут и довольно быстро пропал из поля зрения. Гром вышел через двенадцать минут и на прощание пожелал Честеру спокойной ночи. Тот ответил тем же и зашел в комнату допросов. Здесь ничего, кроме стола, двух стульев, компьютера и полотна для прожектора. Он молча отдал свой телефон, работник в официальном костюме молча его принял. Подсоединил к компьютеру, что-то долго клацал по клавиатуре, пока Честер усаживался напротив. Вдруг его телефон завибрировал, а через мгновение раздался и рингтон. Работник едва вздрогнул от неожиданности и взглянул на экран так, как будто это был его телефон. — Кто там? — Честер слегка вытянул голову, но имя и номер звонившего не разобрал. — "Мэнди". — прочитал работник, ненарочно деля её имя на два слога. Кажется, английский был ему неродным языком. Честер снова потер ладони друг о друга и вздохнул: — Сбросьте. Звонок был отклонен и работник продолжил возиться с чужим устройством. На полотне отобразилось множество папок честеровского телефона, открылся журнал звонков, галерея и проводник загрузок. Программа начала сканировать все открывавшиеся за последний месяц вкладки. С процедурой "подозреваемых" знакомили не просто так — камера перед ними считывала с лица эмоции. Если при виде открытой галереи человек волновался, значит, там было, что искать. Или там было что-то откровенное, на что представители Администрации в любом случае были рады поглазеть. Лицо Честера осталось невозмутимым, даже когда открыли его частично заброшенный Ютуб-канал. — Где Вы были первого декабря? — уточняющим тоном спрашивает проверяющий. — На работе. В магазине конфет. С восьми до десяти. На полотне открылось окно с записью камеры видеонаблюдения. В быстрой перемотке видно, как Честер и Мэнди заходят в магазинчик, после чего Честер пляшет на улице, редко отлучается в туалет или на перекус, возвращается в магазин, прибирается и уходит вместе с Мэнди. — Где Вы были второго декабря? — На работе. В магазине конфет. С восьми до десяти. Бюрократия подавила его обиду и злобу. А фильм об истории Парка и местном уставе почти вогнал в сон. Теперь он не чувствовал ничего, кроме желания упасть лицом в подушку и отдохнуть. Ничего не разрешилось, он просто чертовски устал. Сомнительных данных обнаружено не было, времяпровождение в комнате скрасил лишь повторный звонок от Мэнди, раздавшийся спустя пять минут. Честер попросил отклонить и его. Честер задержался на первом этаже, чтобы уточнить, во сколько уедет грузовик, занимавшийся перевозками документов и прочих грузов из Парка — к этому времени ему нужно было собрать посылку. Ответили, в десять тридцать утра. Этот ответ Честера не устроил, но что он мог сделать? Только кивнуть и уйти, не попрощавшись. Ему предстояло проснуться ни свет, ни заря, чтобы до работы успеть разобраться с посылкой и написать матери письмо. Он так и не придумал, что написать. Кроме того, как сильно по ней скучает и как чертовски ему жаль, что все сложилось таким образом.