Глава 4 (20)

20

      ...Иосиф поморщился; солнце слепило прямо в глаза. Не поднимая век, он перевалился на другой бок и почувствовал чью-то руку. На секунду в голове мелькнула мысль, кто же это мог быть, но тут раздался голос Жозефины прямо над ухом:       — Ой, щекотно...       Поэт открыл глаза. Голова туманилась. Тяжелая, как свинцовый шар, она не держалась прямо и сваливалась набок, картинка плыла перед глазами, а в горле пересохло. Иосиф поморщился, однако увиденное заставило его встрепенуться и даже вскочить.       Он стоял над кроватью абсолютно нагой; солнце проникало в его комнату сквозь плотные шторы, часы показывали десять утра. Жозефина лежала на кровати такая же голая, натянув одеяло до плеч. Увы, но Иосиф ничего не помнил. После ее слов «...когда все уйдут...» память погасла, как лампочка, и вот теперь поэт стоял перед своей возлюбленной нагишом. При виде озадаченного лица Иосифа Жозефина привстала на локтях и оттряхнула с лица волосы.       — Что случилось?       Голова разболелась сильнее, в висках пульсировало. Иосиф поморщился и присел на кровать.       — Что я наделал? — прошептал он и зевнул.       Жозефина приобняла его за плечи, поэт вздрогнул.       — Что ты наделал, милый? Ты по поводу Анны?       Иосиф посмотрел на нее и поднял бровь.       — Какая Анна, Жоззи? Я обо всем этом.       Он развел руками. Она хихикнула.       — Ну да, поигрались немножко, когда гости ушли. Не волнуйся ты так, в этом нет ничего такого...       — То же самое говорил отец перед тем, как обрюхатить сестрой мою мать.       Иосиф надел очки и стал застегивать подобранную с пола рубашку.       На лбу у Жозефины образовалась вертикальная складка, блеск в глазах потух.       — Да что с тобой?       — Господи, Жоззи, неужели ты не понимаешь? Это неправильно, это... не должно быть по пьяни.       — Всякое бывает в жизни, Иосиф, и не всегда плохо все заканчивается. Забеременеть я уже не смогу, лет немало. Ты переживаешь из-за потери невинности? Не волнуйся, малыш, такое рано или поздно должно было случиться, — последние слова она проговорила с особой нежностью.       Однако Иосиф с тем же бесстрастным видом натянул трусы и штаны.       — Нет, не могу я так. Я просто не могу. Меня не так воспитывали; мама и сестра ходили всегда с закрытыми шеями, в сарафанах, застегнутых на все пуговицы, и я просто не могу, Жоззи, не могу целовать любимую, понимая, что... — Он снова поморщился. — ...Наслаждался ее телом!       Дама сердца села, прикрывая наготу лишь ниже пояса.       — Глупо так себя вести, Иосиф! И что теперь, даже руки нельзя касаться? А ну-ка прекращай ныть и иди ко мне.       Поэт взглянул на нее — и не тронулся с места.       — Извини, но нам, я думаю, стоит отдохнуть друг от друга на время... Мне надо подумать.       Жозефина цокнула и стала одеваться. «Как маленькая, честное слово», — подумал поэт, стараясь не смотреть на нее. Наконец она оделась и ушла, хлопнула напоследок дверью. Теперь Иосиф остался один. Он посмотрел в окно, на залитую солнцем улицу, и тяжело вздохнул.