Когда закончилось детство

      Цирилла всегда была Цири — маленькой, неуклюжей и любознательной девочкой, которая верила, что её отец до сих пор защищает границы Белобога от монстров Фрагментума, уничтожавших всё на своём пути. Детское воображение рисовало красочные картины, где мужчина ловким движением прорубает себе путь копьём сквозь полчища демонов, похожих на те, что рисовали на брошюрах с карикатурными страшилками. Исхудавшая от изнурительного графика и горя мать с потухшими за столько лет несчастий глазами всегда говорила, что папа обязательно вернётся, поэтому нужно ложиться спать рано и есть кашу даже с комочками, чтобы он удивился, как выросла его дочь. Женщина уходила на работу рано утром, когда по улицам ещё приходилось идти от фонаря до фонаря, чтобы не споткнуться, а возвращалась поздно вечером. Малютку приходилось оставлять у соседки — старушки со скверным характером, от которой всегда пахло сыростью и чем-то приторно сладким, отдалённо напоминающим цветы из магазинчика в центре Белобога. Цири правда старалась быть хорошей: есть всё, что дают, ложиться спать строго в девять вечера и убирать свой маленький закуток как можно тщательней. Даже безвкусная, вязкая жижа, от которой иногда сводило живот, улетучивалась в мгновение ока. Всё, чтобы мама не расстраивалась, а папа гордился. Однако постоянный запах машинного масла в доме, куча различных гаек и шестерёнок в карманах белого плаща и сундучок со смешно звенящими железяками неизменно завлекали детский разум, заставляя ночью под светом маленькой лампочки читать книги из местной библиотеки. Обшарпанные и выцветшие корешки рассыпались в руках, но Цири с максимальной аккуратностью, на которую способен непоседливый ребёнок, подклеивала и сшивала их заново. В многотомниках будто бы таилась суть всего мира — такого громадного для юного сознания и разнообразного в своей непостижимости. Не то, чтобы всё было понятно, но то, что было на картинках, казалось самым настоящим волшебством, дарованным самим Клипотом человечеству ради защиты от Вечной мерзлоты. Одним словом, Цири была рыжим бесёнком с неиссякаемой энергией и жаждой познать всё на свете. Маленькие ручонки так и норовили забраться везде и сразу. Мама на такое стремление лишь устало улыбалась, обещая показать место своей работы. Однажды у неё наконец получилось воплотить мечту дочери в реальность. Тогда казалось, что это всего лишь безобидная шалость.       Первый раз Цирилла встречает семью Ландау в лице до невозможности громкой, но безумно гениальной Сервал. Совсем ещё подросток, с угловатыми плечами и выжженными краской кончиками волос, она копошится в одном из роботов в огромной для ребёнка мастерской. Форма Среброгривых стражей ей явно большевата, белые рукава испачканы в чём-то чёрном, а карточка допуска вместе с ярким брелоком болтается на поясе. Рядом стоит девушка чуть постарше, с ослепительно нежной улыбкой на лице. Цири помнит эту встречу до мельчайших деталей — черти знают как, но Сервал и Коколия на удивление радушно принимают к себе малютку с её неугасаемой жаждой перетрогать все железяки в округе и желанием разобрать и собрать заново всё от настенных часов до обогревателей на улице. С этого момента одна из лабораторий технологического отдела Среброгривых рыцарей потихоньку начала становится домом для маленькой девочки.       Они сдружились настолько, что Цири впервые поняла, что такое настоящая семья с её разнообразием, изъянами и крепкими узами. Когда мама рассказала правду про смерть отца, Сервал, как самая настоящая старшая сестра, гладила по голове, перебирая рыжие косички, в то время как Коколия заваривала горячий чай и расставляла всевозможные сладости. Слёз было не так много, но Цири трясло, как будто Вечная мерзлота пробиралась под самую кожу, сковывая в свои тиски сердце.       Через несколько лет мама тоже ушла из жизни — от природы слабое сердце не выдержало очередную зиму, полную работы и баснословных счетов. Сервал и Коколия были единственными, кто пришёл в маленькую квартирку почтить память и помочь собрать вещи. Они сидели на вручную сшитых из лоскутов ткани одеялах и поддерживали девочку как только могли. Цири долго плакала над бумажными письмами — какая редкость! — от отца, писавшего о любви ещё в молодости, и старыми, местами выцветшими фотографиями с помятыми уголками. На них был будто бы незнакомый мужчина с кучей веснушек и рыжими волосами, женщина с всегда полуприкрытыми глазами и иногда мелькал маленький свёрток из белого и пушистого одеяла — младенец с розовыми от холода щеками. Дома было невыносимо, знакомый с рождения запах, посеревшие тарелки и даже тиканье часов — всё казалось ужасным. Цири изматывала себя как могла, лишь бы не возвращаться, лишь бы не вспоминать. Иногда даже засыпала на маленьком диванчике в лаборантской, на что Сервал закрывала глаза, молча оставляя тёплый шерстяной плед и мягкую подушку со смешным рисунком робота. Через год боль утихла и постепенно начали возвращаться прежние энергичность и любознательность, но Коколия с грустью подмечала, что блеск в детских глазах перестал быть настолько ярким, а голос становился всё сдержаннее. Цирилла росла, постепенно теряя истинно очаровательную в своей наивности энергичность и жизнелюбие. — Я купила нам перекус. — заходит без стука, с коробкой ароматной, дымящейся выпечки и кофром инструментов на перевес. Рыжие непослушные волосы собраны в кривой хвост, а на плечи накинут мягкий шерстяной кардиган — подарок от Коколии на пятнадцатилетие.       Цири видит парня, он едва старше неё самой, но уже в форме Стражей и даже с погонами. От него веет металлическим холодом и одеколоном — слишком дорогим для подростка. Ощущается настолько вычурно, что сразу понятно — ему очень хочется повзрослеть. Рука в чёрной перчатке лежит на плече сияющей Сервал, пока та что-то восхищённо тараторит. Обстановка кажется совсем интимной, чуждой. Цири краснеет, ощущая себя явно лишней, что-то шепчет, кладя булочки на ближайший стул, и вылетает из помещения с пунцовыми щеками под раскатистый смех подруги.       Через пару дней, когда они остались лишь вдвоём в тесном лабораторном помещении с кучей отчётов, Сервал становится слишком скучно. Играясь с нехитрым механизмом шариковой ручки, она щурится, словно лисица, и протягивает длинное «Цири» с явной издёвкой. В голубых глазах пляшет искра, никогда не предвещающая ничего хорошего. — Мой брат приглянулся? — Цирилла давится воздухом, едва не оставляя огромный росчерк на старательно расписанном мелким почерком листе. — Брат? — Гепард, который пришёл в тот день, когда ты умудрилась поломать мой шуруповёрт. Он наконец закончил офицерскую школу. — Так это был твой брат? — Цири почти смеётся, не понимая, как могла не заметить эту поразительную схожесть во внешности. Пускай Сервал была яркой и тёплой, почти горячей, с пляшущими искорками от электричества на кончиках пальцев, а Гепард казался холодным и непоколебимым — блондинистые шевелюры, голубые глаза, разрез глаз и даже форма носа у них были одинаковыми. Ещё приём на службу в относительно раннем возрасте, но Цири осознает это позже. Всю силу, скрывающуюся за фамилией Ландау, она поймёт только через несколько лет. — А ты кем его посчитала?       Цири не отвечает, глубже закапываясь в гору отчётов. В своих промахах никогда не признаётся. Сервал же принимает это на свой счёт и начинает таскать в лабораторию сначала фотографии двух младшеньких, а позже и самого брата.       Гепард оказался достаточно частым гостем в мастерской, чтобы его можно было изучить вдоль и поперёк. Между дежурствами он захаживал к Сервал, неловко подсовывая ей в очередной раз сломанный кофр. Та в ответ лишь смеялась и доставала набор инструментов, легко исправляя всё, что натворил братец. Гепард был холодным, даже морозным. Непоколебимое лицо казалось хрустальной маской, созданной до невозможности талантливым мастером. Очерченная квадратная челюсть всегда была сжата до предела, ещё чуть-чуть и заскрипели бы зубы. С каждым его шагом звон брони казался всё напряжённее, а прищур голубых глаз часто заставлял задуматься «не поведёт ли он сейчас на эшафот?». Однако иногда, в моменты, когда спадала вся спесь, становилось сразу понятно — он ещё подросток. Откровенные шутки Сервал вгоняли его в краску так же сильно, как и Цири. Такие моменты были редкостью — сказывалось давление семьи и годами выработанная выдержка. В большинстве своём Гепард был солдатом, непоколебимо стоящим за свои идеалы. Пускай и иногда наивным. Яркая по своей сути, не признающая ничего, кроме научного интереса, и ненавидящая жёсткий контроль и дисциплину Цири никогда бы не подумала, что будет общаться с таким, как он. Однако между этими двумя появилась прочная проволока, готовая ударить током в любой момент. Либо просто по голове — для Сервал не было ограничений. Сперва их посиделки ограничивались неловким молчанием Цири и прямой как стержень спиной Гепарда, но постепенно, раз за разом, начинала маячить на горизонте оттепель. Ландау бесспорно любили друг друга, их семейные узы брали корни глубоко из детства, сплетались в причудливые узоры их взаимоотношений и крепчали с каждым годом. В этот клубок вряд ли вошла бы Цири, если бы Сервал не начала потихоньку делать её неотъемлемой частью собственной жизни. Лёд таял долгие месяцы и никто не понял, в какой момент Гепард начал улыбаться Цирилле так же открыто, как и сестре. — Ты бы общался со мной, если бы я была анчоусом? — Что?       Цири скучно, а рядом нет никого, кроме Гепарда с щенячьими глазами и провинившимся лицом. Снова сломал кофр, а Сервал куда-то ускакала. — Рыба такая вымершая. — встаёт с дивана и потягивает плечи, разминая затёкшую спину. — Давай мне.       Она протягивает руку, особо не надеясь получить то же доверие, что и Сервал. В конце концов, у кого есть достаточно авторитета, чтобы работать с инновационным оружием, кроме как не у его создателя. Гепард мнётся, поправляя свой воротник, но всё же отдаёт кофр. Цири пару минут молча смотрит на кейс в руках, не понимая вообще, как до этого дошло, затем перехватывает ручку поудобнее и кладёт на массивный стол, в котором впервые за много месяцев навела порядок. Тоже от скуки. Погрубевшие от работы кончики пальцев касаются механизма — настолько искусную работу Цири чинила чуть ли не впервые. Надо как можно быстрее совладать с детским восторгом на лице, иначе Гепард не поймёт, да и как-то не по статусу. Хотя до полноправного мастера своего дела, по мнению Цириллы, ей было ещё далеко. Ловко, но медленно, чтобы не задеть ничего лишнего, руки снимают каркас и с каждым движением ближе подбираются к самому ядру. Пальцы аккуратно меняют погнувшиеся от интенсивной борьбы детали, проходятся по проводам и вытряхивают мелкие песчинки. Несколько кусочков льда, немного гальки и пара лоскутов ткани — в целом, привычное дело.       Гепард смотрит с замиранием сердца на всё это, почти не дышит то ли от волнения, то ли от восхищения. Инстинкты будто притупляются, всё внимание обращено на Цири и её опасливые, но на удивление умелые движения. Возможно, именно поэтому Сервал, оперевшаяся о дверной косяк, и её лёгкая улыбка остаются незамеченными.       Через пару лет всё переворачивается с ног на голову. Люди взрослеют и меняются, порой до неузнаваемости. Морозы крепчают, а под их натиском исчезает детская наивность и слепая вера в лучшее. Любимая Коколия становится Верховной хранительницей, на что Сервал в предвкушении потирает ладони, надеясь наконец с головой окунуться в исследования Стелларона и Фрагментума по полной. Дежурства Гепарда становятся всё длиннее, как и увеличивается вес его погон. Кажется, что с каждым годом лицо его застывает всё сильнее. Цири, поумерив свой темперамент и избавившись наконец от юношеского максимализма, лишь грустно хмыкает и продолжает искать способы уменьшения потребления энергии для новых прототипов роботов. Все уже привыкли к тому, что человек в гражданской форме маячит в лаборатории наравне со всеми. Проведя полдетства в этих стенах, девочка стала своеобразным талисманом, неотъемлемым ярким пятном среди кучи серой механики. Гепард, услышав об этом, предпочёл думать, что именно это нарушение не входит в зону его ответственности. До тех пор, пока не будет сказано обратного.       Сервал вся уходит в работу гораздо быстрее, чем ожидалось, а Коколия подбирает маленькую девочку — Броню — с очаровательными большими глазами и великим умом. Мастерская всё чаще пустует, погружаясь в безмолвие. Редкие гости в виде других служащих в Технологическом отделе приносят материалы или приходят за советом, но в любом случае все больше сосредоточены на приказах, разбираться в которых кажется уже невозможным. Хочется снова ощутить эту атмосферу дома, перестать теряться в одиночестве. Цири грустно настолько, что легче жить становится лишь когда работе не видно ни конца, ни края. Неделю за неделей, месяц за месяцем она собирает обогреватели, часы, оружейные и защитные механизмы, даже игрушечных поющих птичек — всё, чтобы не остаться одной, чтобы не слышать эту оглушающую тишину и собственные мысли. Так продолжалось до момента, пока один из секретарей Коколии не пришёл с вестью — Сервал уволена с позором. В этот момент весь мир рушится перед глазами, хочется кричать что есть мочи и рваться в кабинет Верховной хранительницы, но она молчит. Кажется, что всё, что с таким трепетом хранило детское сердце, навсегда потеряно. Перед глазами проносятся воспоминания — жжёные кончики волос Сервал, цветочный запах в объятиях Коколии и шершавые ладони Гепарда. Не осталось ничего. В этот же день маленькая Цири надевает свою форму Среброгривых стражей и становится Цириллой Ланге — человеком без права на ошибки.