В радиопомехах

      Цири учится жить без помощи. Коколия отворачивается от них так, будто все эти года были лишь галлюцинацией, а Сервал пытается смириться со всем происходящим. Музыка и «Незимье» — фундамент, на котором потихоньку, по кирпичикам строится новая жизнь. Ландау пьёт много и часто, скитаясь по барам со своими выступлениями. Ей плохо так, как не было никогда. Цирилла чувствует себя ужасным человеком из-за невозможности помочь. Она завалена работой и впервые не рада этому, да и было страшно лишний раз напомнить своим присутствием обо всём произошедшем. Единственным решением оказалось стиснуть зубы и молчать, каждый вечер проверяя свет в окнах «Незимья».       Жизнь текла как в вакууме — одно и то же изо дня в день, даже ланчи не отличались разнообразием. Бесконечные отчёты о поломанной и утраченной технике, заказы на автоматонов сменялись приказами о разработке чего-то нового. Стабильно раз в неделю в мастерскую заглядывал кто-то, присланный из Запретной зоны, чтобы передать отчёты и доложить о попытках эксплуатации некоторых технологий. — Войдите. — Цири отвлекается от работы, вытирая грязные руки о полотенце. На ней фартук, измазанный в масле и саже, а рыжие волосы завязаны в тугой пучок.       На пороге появляется он. Весь в бинтах и пластырях, с кипой бумаг и большим кофром. Глаза всё такие же обжигающе холодные, но сам взгляд стал намного жёстче, взрослее. Спина будто каменное изваяние — прямая и жёсткая. Его непоколебимая фигура, изгиб губ и складка между бровей — всё делает старше на несколько лет. Он видел настоящий ад, и этот факт кажется до одури устрашающим. Война жестока ко всем — с возрастом осознание этого факта бьёт всё сильнее. — Командир Ландау. — Цири снимает фартук и откладывает инструменты, забирая из рук гостя документы. Она не знает, как стоит обращаться к нему теперь. Если всё поменялось с такой скоростью, может и отношение к ней вернулось в отправную точку? Если не ушло в минус. — Мисс Ланге, нам нужны новые автоматы и через пару дней вам доставят вышедшую из строя технику. — он с секунду молчит, что-то обдумывая, и продолжает. — Мадам Коколия уже в курсе нашего положения. — Хорошо, нужно несколько дней на сборку и мы сразу отправим на передовую. — Цирилла смотрит на цифры в документах и ужасается, понимая, что стоит за ними. Сотни людей прямо сейчас умирают — и ни одна из её побрякушек не сможет это предотвратить со стопроцентной вероятностью. А какова вероятность, что однажды и он не вернётся?       Цири одёргивает себя. Сервал не выдержит, не переживёт ещё и это, какой бы сильной не пыталась быть. Да и не только она. — Гепард. — он останавливается в дверях, смотря будто сквозь неё. — Ты — запинается. — Вы уже были у Сервал?       Он молчит, прекрасно понимая, о чём речь. Цири внезапно чувствует себя виноватой перед всей семьёй Ландау. Живое напоминание о том, что когда-то всё было хорошо. — Ещё нет. — Пожалуйста, помоги ей. — Цирилла делает шаг вперёд, но останавливается, понимая, что Гепард не такой, не Сервал. — Ей нужна помощь.       Он ничего не отвечает, лишь долго и пронзительно смотрит, пытаясь разглядеть что-то в её глазах. Цири вновь захотелось плакать, захотелось кричать и требовать Клипота вернуть всё назад. Она резко разворачивается на каблуках и пытается незаметно смахнуть слёзы. Невыносимо мерзко на душе. — До свидания, командующий Ландау.       Цириллу штормит из стороны в сторону, будто в бреду. Она шатается по мастерской от разобранного обогревателя до блестящего робота с мигающим диодом, перекладывает запасные детали с места на место и без конца вытирает руки о фартук. Не хочется ни плакать, ни смеяться, хочется просто лечь и не шевелиться, но собственные беспокойные ноги несут куда-то, заставляют расхаживать из стороны в сторону. Между пальцами звенят и перекатываются гайки, шестерёнки и Клипот знает что ещё. Если остановиться — эмоции накатят волной. Цири страшно. За себя, за Сервал и Гепарда, за Коколию, за весь Белобог. Хрупкое ментальное равновесие во время нескончаемой войны грозит разбиться с минуты на минуту. Цири пытается убедить себя в том, что она ни в чём не виновата — и мозг это понимает — но сердце грозит остановиться от одной мысли о том, что прямо сейчас Сервал где-то ждёт её, а она всё ещё как ребёнок боится оказаться невовремя, боится напомнить о прошлом. Несколько раз ладонь ложится на ключ от мастерской — хочется взять и зайти наконец в «Незимье», с широкой улыбкой и слезами в уголках глаз, но страшно. Ком мыслей крутится в голове, разрастаясь сильнее и захватывая всё пространство. Цири тошно от самой себя — Сервал тратила часы на её слёзы и горе, помогала пережить всё самое плохое, а взамен не получила ничего.       Быть примером — сложно, нести ответственность — ещё сложнее. Слишком много всего навалилось, и это произошло так внезапно, что осознавать себя не подростком до сих пор сложно. В Форте слишком много людей, но одновременно нет и никого. Будто правление Коколии одним махом выжгло всё для тех, кто стоял за её спиной. Цири слишком хорошо помнит нежную улыбку и ладони на собственной макушке, чтобы говорить «Верховная хранительница», пока та смотрит куда-то сквозь мечтающий об оттепели народ.       Ноги сами несут в маленькую лаборантскую. Бегом по коридорам, не обращая внимания ни на что вокруг. Пока лицо не впечатывается в чей-то доспех. Гепард больно хватает за предплечье и затаскивает в одно из ближайших помещений. Цирилла плохо понимает, что происходит. Не привыкшее к физическим нагрузкам тело слабеет, лёгкие разрывает от бега, а перед глазами всё плывёт. Гепард что-то говорит, но звук как из-под воды — гулкий и еле различимый. Кажется, будто прямо сейчас сердце выпрыгнет наружу от неведомого страха, от боли и горечи. — Да что с тобой такое. — Гепард поднимает Цири за талию так, словно она просто плюшевый медведь, смотрит прямо в заплаканные глаза и встряхивает настолько неожиданно и сильно, что перед глазами всё плывёт. — Почему, — перехватывает и поднимает выше, чтобы смотреть прямо в глаза, — Почему ты ведёшь себя как они? Тебе же не всё равно, так почему?       Цирилла пытается удержать слёзы, пытается быть взрослой, пытается разобраться в том, что происходит. Но перед собой она видит всё ещё глаза подростка, принадлежащие мужчине с огромным количеством боевых шрамов. Цири боится всего, боится настолько, что уже не выдерживает. Тонкие девичьи запястья резко поднимаются. Она обхватывает руками шею Гепарда и утыкается носом прямо в зазор между холодной кожей и тёплым воротником. Его блондинистые волосы щекочут кожу, а запах тела заполняет всю голову. Цири плачет громко и долго, выплёскивая все накопившиеся эмоции. Гепард не знает, как ему поступить, не знает, что ему делать. Аккуратными шагами, всё ещё крепко держа рыдающую девушку, он подходит к стене и садится на пол, опускаясь на колени. Освободившимися руками прижимает к себе крепче и неловко гладит по волосам, распуская тугой пучок рыжих волос. — Я боюсь. — сквозь неразборчивое бормотание Гепард наконец улавливает слова. — Боюсь, что сделаю только хуже. Я ведь вам никто. — вопреки своим словам Цири прижимается сильнее. — Я сделаю только хуже.       Гепард не знает, что ему нужно сказать. Мысли роем крутятся в голове, но собрать их в слова никак не получается. — Я хочу, чтобы всё было как раньше. — Цири шепчет, но понимает, что её прекрасно услышат. — Ты нам дорога. — Гепард чувствует жар на щеках от собственных слов и опускает голову. — Помоги мне вернуть Сервал. Я… — на мгновенье затихает, борется с собственной гордостью, но всё же продолжают. — Без тебя не справлюсь.       У Цириллы ком в горле и совершенно смешанные эмоции. Хочется и смеяться, и плакать, и задушить Гепарда в объятиях, и убраться подальше от этого места. Мозг верещит о том, что нужно вести себя взрослее и перестать убегать от собственных страхов, но соблазн слишком велик. В итоге, шмыгая носом, на ватных ногах, с опухшими глазами и растрёпанными волосами, Цири в сумерках идёт вслед за Гепардом в «Незимье». Со стороны они больше выглядят как страж, ведущий уличную оборванку обратно к нерадивым родителям, но всё это кажется неважным.       В «Незимье» холодно до скрежета зубов и клубов пара изо рта. Едва ли на пару градусов теплее, чем на улице. От жгучего мороза обоняние притупляется, но даже так ощущается явный запах спирта. Гепард шагает более уверенно, нежели Цири, но всё же боязливо. Под подошвами скрипят и звенят разбросанные детали и инструменты. Где-то в углу слышно, как трещит электричество на оголённых проводах. Свет в помещении выключен, только отголоски лучей уличных фонарей из окон помогают не споткнуться. Сервал сидит на ледяном полу, облокотившись о стойку и беззвучно плачет. По щекам стекают обжигающие кожу слёзы, а в руке зажата бутылка с чем-то непозволительно крепким. С поникших плечей спадает шерстяная накидка, на ногах расшнурованные, но так и не снятые ботинки. Гепард с гулким стуком брони опускается на колени и смотрит прямо на сестру. Он не знает, что делать, и не понимает, как помочь. Старшая сестра всегда его защищала, но когда настал его черёд — руки будто связали, а голосовые связки исчезли.       У Цири трясутся ладони и подгибаются колени. На периферии сознания ей кажется, что они слишком юны и неопытны для всего этого, но такова реальность Белобога. Такова реальность при Вечной мерзлоте. Онемевшими пальцами Цирилла касается растрёпанный волос Сервал и зарывается в них ладонью, как когда-то успокаивала её сама Ландау. Другой рукой она аккуратно вытирает дорожки слёз не замечая, что плачет сама. — Прости, что меня не было рядом. — это всё, на что хватает духу, перед тем, как начали вырываться тихие всхлипы.