Глава 5. Духота

Клён кренился к земле. Невысокий, весь перекрученный… ему не посчастливилось вырасти в плохом месте — меж нестройным рядом гаражей и краем глинистого оврага. Судьбой предначертано ему было окончить жизнь в том овраге, обвалившись под весом собственных ветвей — если бы только кому-то не пожелалось втиснуть рядом ещё один гараж. Тот врезался углом глубоко в плоть клёна, оставив уродливую рану, которая, однако, уже давным-давно заросла. Теперь напоминали о ней лишь лысое пятно в месте соприкосновенья металла с деревом да ломаный изгиб ствола. Взамен на боль, клён получил надёжную опору. Забавное стечение обстоятельств. Но не оно привлекало Ольху. Её к клёну манила та лёгкость, с какой с него взобраться можно было на гараж. А с него — на соседние крыши. И оттуда уже дальше, и дальше, и дальше… по всем гаражам и сараям, до каких только можно достать. Ольха частенько так развлекалась и от того клён запал ей в душу. Да настолько она его полюбила, что даже в дни, когда тело наливалось эфемерной тяжестью, когда не хотелось ни лазать, ни играть, ни думать, Ольха всё равно взбиралась на одну из ветвей и сидела так до самой темноты, прижавшись щекой к тёплой, шершавой коре. Такой день был сегодня. Ольха сидела на дереве одна. Позади — дом, впереди — огромная детская площадка. Жара. Летние сумерки. Запах зелени и пыли. Ольха знала, что за воспоминание ей снилось. То был июль перед поступлением в первый класс. В тот день она пришла к клёну, потому что из всех он единственный не мог убежать. Не мог забыть о ней. Не мог сказать обидных слов. Не мог найти себе более весёлого и интересного друга. «Не мог» — это не «не хотел», но Ольха была слишком мала, чтобы подобную мысль допустить. Слишком мала для того, чтобы понять — дереву безразлично, кто обнимается с его ветвями. Ей в ту пору не так много нужно было — и клён казался Ольхе верным другом. Однако, даже тогда, не способен он был уберечь её маленького сердца от тоски. Тоски такой большой, такой томно-тяжёлой — такой непонятной для ребёнка. Тоски, в которой не было ни слёз, ни истерик, ни какого-либо движенья — одно лишь печальное безразличие. И клён — изломанный жизнью, одиноко растущий среди металла, — не способен был с чувствами Ольхи управиться. Он тонул в болоте вместе с ней: тоска обволакивала клён, впитывалась в кору, в ветви, в корни — и вскоре в шелесте листьев на ветру Ольха начала слышать отзвуки серой меланхолии. Всё это было столь же невыносимо, сколь и правильно — подобно тому, каким тот эпизод из детства запомнился Ольхе. Неправильным было другое. То, что качели двигались сами собой. То, что мягкие шины, воткнутые рядами в землю вдоль песочницы, проминались без какой-либо на то причины. То, что слышался скрип плохо смазанных петель, шелест металлической горки и детские, полные веселья крики — но никого не было. Ветер носил сухую траву по песку на совершенно пустой детской площадке. Стоило Ольхе лишь заострить на этом внимание, как тут же все стихло — и скрипы, и голоса, и даже ветер. В нависшей тишине бурлившая мгновеньем ранее жизнь задохнулась: качели застыли на пике своего подъёма; замерла буквой «С» перевёрнутая радуга, выдранная когда-то старшеклассниками; измятыми остались шины — точно невидимые дети не могли с них теперь сойти. Всё умерло — и тогда в движенье пришёл песок. Он вскипел и множеством змеек потёк в одну сторону, собираясь в центре площадки в нечто, напоминающее огромный живой кулич. А ностальгия, что до того просачивалась в тело с каждым вздохом, мешала думать и вынуждала Ольху по кусочкам отдирать себя нынешнюю от себя прошлой, вдруг отступила. Сон развернулся новым витком — невразумительно странным. Миг или вечность так прошла в наблюдении за песком — Ольха не знала. И то, и другое для сна в сути своей едино было: время, тягучее, тянущее каждую свою секунду утекало, как воды горной реки. И единственным ориентиром в непостоянном потоке служил лишь песок: и поначалу уродливый кулич, а после — несколько уродливых куличей, обратились в чудесный замок с множеством башен, с террасами и подвесными мостами, с обилием маленьких окошек и высокой-превысокой стеной, ограждающей его от внешнего мира. Быть могло, что во сне время и отмерял песок — двигался он столь же неторопливо, но упрямо. И там, где Ольха едва могла видеть, уже росло начало второй стены, обещавшей стать ещё выше и мощней предыдущей. Глядя на великолепие это, Ольха ясно понимала лишь одно — времени прошло много. Только сон, почему-то, всё никак не кончался. Вместо этого, словно подслушав скучающие мысли Ольхи, неожиданно зайти он решил на третий виток: песок застыл, так и не окончив строительства и медленно-медленно небо и земля, и узкая полоска дороги за площадкой, и дома, видневшиеся позади, пошли трескучей рябью помех. Вскоре всё исчезло за колючими чёрно-белыми полосами — словно Ольху отрезали от остального мира, оставив ей островок от дома до площадки, с деревом и заброшкой меж ними. Она вздохнула, качнула головой — и в продолженье движения её воздух расползся на бензиновые разводы. От синего к жёлтому, от розового к зелёному — разноцветные волны заколыхались, разбегаясь в разные стороны. Истаивая вдалеке, оставляли они после себя лишь тошнотворную сладость на языке. «Красиво», — успела подумать Ольха. А затем пространство прорезало золотом. Она зажмурилась — так ярко вдруг стало, — но повернула голову на свет. Да так и замерла. Заброшка, по обыкновению своему, глядела на мир чёрными провалами окон, однако на месте разинутой приветливо пасти-двери, образовался… прямоугольник. Из света. Золотисто-жёлтый, плоский, он был высотой с человеческий рост. Искры от границ его сыпали в разные стороны, теряясь в высокой траве. А внутри света стояла… она же сама. Но другая. Одетая в старомодный сарафан, с длинной, отдававшей в рыжий косой — издалека едва ли узнать в ней можно было знакомые черты. Но Ольха узнавала. Было нечто невыразимо близкое, родное в образе её — может, фигура с осанкой, а может то незримо-чувственное, что существовать могло лишь во снах. Что бы ни было это — оно манило, не давая глаз отвести. Её неточная копия, казалось, испытывала схожие чувства — она смотрела на Ольху неотрывно и прямо, будто в этом месте не существовало больше ничего. И улыбалась. Мягко так, по-доброму. Не так, как Ольха улыбнулась бы сама себе. Миг — Другая склонила голову к плечу, прижала палец к губам, прося помолчать, точно Ольха собиралась открывать рот. Второй — легонько поманила она за собой пальцем. Третий — развернулась, взмахнула подолом сарафана и резво скрылась внутри золотого света. Испарилась — как не было. Только световой проём остался искрить. К нему взгляд Ольхи и пристыл. Посреди неоднородной сонной массы он выделялся битым пикселем и мешал сосредоточиться, мешал и дальше безмятежно наблюдать за разворотом фантазий, позабыв о произошедшем недоразумении. От бетонных блоков, очерчивающих границы детской площадки и до дома Ольхи, от дребезжащих полосами помех до разливавшихся по воздуху бензиновых волн — всё это было единой песней. Всё — но не свет. Не Другая. Они были скорее мелодией вырезанной из иного произведения и спрятанной за знакомой последовательностью нот. Они — дисгармония и фальш, которую так сложно порой уловить. Они будоражили сознание. И неимоверно, до чесотки, раздражали. И два этих ярких чувства внутри обескураженной Ольхи, не боролись друг с другом, но переплетались, втягивая в своё замысловатое кружево множество других бесформенных мыслей и переживаний, роящихся в голове. Вместе сплётшись же, породили они большое, странное ощущение о том, что сейчас Ольха будто и не во сне, а в реальности, и не на световой проход в неизвестность смотрит, но на засохшую шляпкой-болячкой рану. Она знала, конечно знала, что касаться болячек нельзя — но так сложно этому было сопротивляться! Ольху тянуло, манило к свету — и ни благоразумие, ни желание стереть надоедливое золотое пятно, не могли задушить в ней этой тяги. А из глубин кутерьмы, образовавшейся в Ольхе, нечто страшное подначивало и сладко шептало: «кто она, эта Другая?», «куда она нас звала и зачем?», «пойдём же, пойдём, узнаем!».                                                                                            Но переизбыток противоречий не давал сдвинуться с места. Ольхе не хватало толчка. В тот момент заметила она, что границы прохода перестали высекать искры. Свет тускнел — медленно, но верно. Резко подскочив, Ольха скатилась с клёна, едва не рухнув лицом в бугристые корни. Она проехалась боком и задом по коре, разодрала локоть, но, словно очутившись в нормальном сне, боли не почувствовала — и тут же рванула к свету. Лишь пара шагов разделяла её и неизвестность, когда внутренний вопль, не то разума, не то чего-то более древнего и глубинного, пронзил Ольху насквозь — и она замерла. Свет, безразличный к ней, мерно тускнел. Внутри него ничего не было — сплошная золотая гладь, вглядываясь в которую, Ольха задумалась: а что ждало её там, внутри? Очередной кошмар? Нечто иное? Уже отнёсшись однажды небрежно к своему сну, Ольха обожглась: оказалась не пойми где, не пойми когда. Быть могло, что история повторялась, ведь, как и в тот раз, происходило нечто не вписывающееся в рамки выведенных Ольхой правил. И если сейчас примет она неверное решение — что произойдёт?.. Ольха протянула дрожащую руку к свету — опустила. Протянула — опустила. Хотелось узнать, что там, за этой границей. Хотелось. Но решившись, коснувшись света, Ольха могла ошибиться. Это ведь не игра: один неправильный шаг — и обратного пути уже не будет. Даже во снах никогда не бывало сохранений. Пока думала она, сквозь золото тёмными очертаниями проступать стали внутренности заброшки: обшарпанные стены, полуразвалившаяся лестница, обсыпанный штукатуркой и битым стеклом пол и дверные проёмы, чернота в которых, казалось, шевелилась, точно скопище пауков. Нет. Слишком. Слишком страшно. Ольха зажмурилась. Дёрнула с силой головой. В ушах у неё шумело. Сердце в груди заходилось. Холод, рождённый не погодой, но страхом, сжал в тисках ноги, шага не давая ступить. Всё нутро её, все инстинкты были против того, чтобы в этот омут ныряла Ольха. И даже любопытство больше не шептало, не подталкивало к краю — страх его задавил. Она вздохнула. Открыла глаза. Впереди высился песчаный замок — пустая детская площадка была погребена под ним. Круглые башни с острыми шпилями, высокие и прочные стены, обилие арок, окон, галерей — удивительный замок. Воздушностью, утончённостью линий своих схож он был с Ривенделлом — или любым иным творением эльфийской архитектуры. Красивый — но не содержащий в себе и капли смысла. В этом чудесном замке некому было жить. Некому играть. Существование его было пустым и бестолковым. Таким же, как и переживания Ольхи. Аналогия, промелькнувшая в голове, втоптала обратно только недавно выползшие из подсознания беспокойства и страхи. Плечи Ольхи ослабли. Руки опустились. Оживление покинуло её тело. Однако в болезненном покое забились, задышали рациональные мысли. Что с того, что снова проснётся она в другом месте? Уже ведь не пойми где, не пойми с кем. Не проснётся вовсе — и что? Раствориться в собственных снах — это не такая уж и плохая участь. Даже в кошмарах — пусть. Ольхе хватало себя самой. Всегда хватало. Она обернулась — так же резко, как и решилась. Проём тусклым мазком виднелся на фоне чёрной пасти заброшки. Ольха закрыла глаза и широко шагнула вперёд. И пространство исказилось, точно с лицевой стороны мира провалилась Ольха на изнаночную: пыльная улица в одно мгновение сузилась, обратившись обычнейшим балконом. К счастью, Ольху не раздавило и не уменьшило заодно с домами, площадкой и деревом — лишь выплюнуло на поскрипывающий балконный порожек, за границей которого, там, где положено быть квартире, зияло абстрактное серое ничего. Тусклые лучи лились из этой бесформенной пустоты, едва освещая коробки, стеллаж с банками и другой разномастный хлам. За окнами балкона стояла ночь и тьма клубилась в углах и щелях, скрадывая большую часть вещей, не давая их разглядеть. Чужеродный — вот какой был этот балкон. И Ольха себя здесь ощущала рыбой, выбросившейся на берег. Но Другая вряд ли смогла бы в этом её понять: она и бровью не повела в сторону Ольхи, продолжая восседать в углу на составленных друг на друга коробках. Куда интереснее Другой было глядеть в окно — не то на расплывчатые очертания одноэтажных домишек, тянущихся до самого горизонта, не то поверх них, на тёмное небо, блёклыми крупинками на котором отсвечивали звёзды. Ольха помялась на пороге — тот противно и очень явственно скрипел. Но Другая и его не услышала. Тогда, не желая находиться вблизи с серой пустотой, Ольха сделала шаг на балкон и тут же едва не упала, запнувшись о старый пылесос. Задавив в себе ругательства, на пылесос этот она и присела, не собираясь стоять столбом и ждать, пока персонаж прогрузится и заговорит. Вскоре Другая прервала молчание, отвернулась от окна и вздохнула: — Ты долго. Два слова. Всего два — и Ольха оказалась выбита из контекста. Словно при просмотре сахарно-сопливого фильма о любви принца к замухрышке, ей показали, как испражняются кони, запряжённые в карету. Реалистично — да. Но совершенно неправильно. Ведь во снах — нормальных снах, — всё было мнимо, иллюзорно и шатко. Условности легко стирали любой из законов мироздания — даже самый незыблемый из них. Но почему же тогда время, ещё недавно не имевшее никакого значения, вновь возымело свой вес?.. — Это же… сон, верно? Лишь вслух произнеся, Ольха поняла, что вопрос бесполезен: то, что мысль она высказала, что обдумать смогла до того, что вообще за безобидную фразу зацепилась — уже было своего рода ответом. — Ага, сон. Ольха качнула головой к плечу, внимательно разглядывая спокойное лицо напротив. Слова Другой противоречили линии её размышлений — но, тем не менее, лишь сильней убеждали Ольху в собственной правоте. Ведь будь выводы её неверны — Другая не сумела бы ответить. Это как с персонажами книг: весь их мир заключён на страницах. И представить то, что может быть нечто выше, нечто выходящее за пределы переплёта, они банально не способны. Другая проигнорировала бы вопрос — если бы являлась частью сознания Ольхи. — Нет, не похоже, что-то. Кто ты? С секунду Другая молчала — а затем вдруг расфыркалась. То был смех, похожий на несколько коротких и резких выдохов носом — искусственный смех. Знакомая, родная привычка. — Я? Кто я? Зачем спрашиваешь? Казалось мне, что наше сходство с тобой довольно… очевидно. — Нет, я не… в смысле, я вижу, но я не об этом, — Ольха смешалась от насмешливой снисходительности, сквозящей в чужом голосе. — Ты сказала, что это сон. Ты мне снишься. Тогда почему… — Или ты мне, — перебила Другая. — Что? — Или ты мне снишься. Я, вообще-то, не говорила, что это твой сон. На миг Ольха забыла, о чём говорила. Она открыла рот, чтобы возразить — закрыла. Аргументов против подобного, вот так, сходу, у неё не находилось. Заявление Другой столь мощно и точно ударило по сознанию, что на секунду Ольха потерялась: почудилось, будто сидит она дома за компьютером и не может ввести на сайте капчу, чтобы доказать, что она не робот. Так ярок был этот образ, что ошеломление, сковавшее Ольху, тут же сменилось смехом. — Да такого быть не может! Ты мне лжёшь. Но несмотря на открытую насмешку, лицо Другой не дрогнуло и впервые за разговор подумалось Ольхе, что она словно с зеркалом беседу ведёт. С зеркалом, отражение в котором считало ниже своего достоинства подражать движениям человека напротив: когда оно хотело — улыбалось спокойно и расслабленно; когда хотело — глядело пронзительно, в самую душу; когда хотело — стукало по колену пальцами, отбивая простенькую мелодию. Жуть пробрала Ольху — и сразу расхотелось веселиться с глупых слов. Опустив взгляд на подол чужой юбки, она вздохнула. — Зачем мне лгать? Я лишь предполагаю возможные варианты — раз уж наш разговор зашёл на эту территорию. — Я… я не знаю. Но! Если я тебе снюсь, а не наоборот, то я не должна помнить того как и где уснула. А я помню. И вообще — мы не должны быть способны об этом разговаривать. Не пока это… — Ольха дерганным, широким жестом обвела балкон, едва не ударив Другую по ноге, — не пока это происходит. Это неправильный сон. Если вообще сон. Поэтому… поэтому ты лжёшь. Смысл отзвучавших слов увяз в тишине — а затем Другая взорвалась оглушительным смехом. От неожиданности Ольха вздрогнула, стрельнула взглядом вверх. — Лгу, надо же! — воскликнула Другая. Тихий голос её звенел. — Какая ты забавная! И думаешь тааак много, — она резко подалась вперёд, упёрлась локтями в колени и поверх сложенных вместе ладоней уложила подбородок. — Это хорошо. Мне, знаешь, даже интересно стало побольше о тебе узнать. Что тебя породило? Что означала твоя обитель? То дерево, да? И площадка… что же они значат?.. О! Ты — что-то печальное, верно? Я когда нашла тебя, если честно, думала, что задохнусь в печали… Другая говорила — Ольха смотрела. Смотрела — а в голове её лопались протянутые к пониманию происходящего нити размышлений. — Ч… что? Голос внезапно охрип. Другая посмотрела на Ольху далёким, рассеянным взглядом. Моргнула. И, точно опомнившись, резко выпрямилась. Улыбнулась. — Ох, прости-прости, я самую малость увлеклась. Успеем ещё подумать об этом. А пока… на чём мы там остановились? — она постучала по подбородку пальцами, а затем внезапно хлопнула в ладоши. — Точно-точно, вспомнила! Нет, я не лгу, милая моя. Это и вправду сон. Мой сон. Такое Ольхе на ум не приходило. Почему?.. — Твой сон? — тупо повторила она. Треск. Что-то трещало — в ушах или в голове. — Да, мой. Жар бросился в лицо Ольхи, отхлынув от конечностей. Губы задрожали. Стыд и страх тугим комом встали в горле. Не подумала. Она не подумала. Даже представить себе не смогла, что находиться в чужом сне. Почему?.. — Не… нет, не может быть! Я настоящая… — взгляд Ольхи заметался, заскакал по лицу Другой. — Я помню, я же помню… помню, что было до того, как заснула. Помню про свою жизнь! Я не воображаемая. Не пытайся… не пытайся меня наебать! — О, вот о чём ты подумала, — весело бросила Другая, легко спрыгивая с коробок. Ольха шарахнулась от движения — и крепко приложилась головой о стеллаж. Да так, что зубы клацнули, а одна из банок с полки спикировала на пол и вдребезги разбилась. Ольха проследила её полёт рефлекторно — и упустила момент, когда Другая приблизилась вплотную. Шаг ещё — и грудью к груди они бы прижались. — Но я ведь и не говорила о том, что если этот сон мой, то ты — ненастоящая. Ты сама это придумала. И сама себя напугала. Этот сон, — она небрежно обвела рукой балкон, — мой. А тот, с деревом — вот он твой. Понимаешь ли, милая моя… мы с тобой одинаковые. Поэтому так. Ты и я — дети одного начала. Голос её тихий сочился сочувствием и теплом — но сердце от него полнилось лишь леденящим ужасом. Словно занавес приподнялся, обнажая истинную суть вещей и, наконец, Ольха по-настоящему задалась вопросом: а с кем она разговаривает? Кто влез в подобие тела Ольхи, чтобы с ней пообщаться?.. Она не знала. И разговор ничего не прояснял. Обители, деревья, дети одного начала… из слов Другой, зацепилась Ольха лишь за одно: породило. Оно, лёгши на благодатную почву из сомнений, проросло и распустилось ярким до рези цветком. Её, Ольху, что-то породило. Не «кто-то» — «что-то». Она почувствовала, как пол уходит из-под ног и, покачнувшись, ухватилась за подоконник. Моргнула, фокусируя взгляд. Другая наблюдала за ней. Внимание её, пристальное и острое, напоминающее интерес энтомолога к редкой бабочке, Ольха скорее ощущала: свет падал из-за спины Другой, не касаясь более её глаз. Объятое тенями, собственное лицо напротив Ольхе привиделось белой маской. Подвижной — но не живой. Чёрный провал рта её застыл в полуулыбке. И тогда до Ольхи дошло. Не «Другая» она была, нет — тварь. Нечто, схожее по природе скорей не с Ольхой, как оно заверяло, но с невообразимыми древними богами Лавкрафта. Нечто, у чего мотивы в историях извечно сводились к тому, чтобы завладеть человеческим телом или разумом. Не дождавшись никакой реакции от замершей жертвы, оно потянуло руку к лицу Ольхи. Запертая же меж стеллажом, подоконником и тварью, не способная и шелохнуться, Ольха смотрела на медленно приближавшуюся ладонь с чувством, с каким наблюдает человек за летящим ему в голову кирпичом. Тёплые пальцы коснулись щеки — Ольхе хотелось дёрнуться в сторону, но она и мизинцем пошевелить не могла. И тогда жалким, дрожащим голосом она прошептала: — Пожалуйста… блять, пожалуйста, не трогай меня… — Не нужно, не бойся. Хоть я и могу, но лезть в голову к тебе не стану. И больно не сделаю, — не разрывая касания, заговорила тварь. Она едва не ворковала — голос мягким эхом прокатывался по балкону, преисполненный потусторонней силой. — Я никогда, никогда-никогда не стала бы поступать с тобой, как та мразь! Так что не бойся меня, хорошо? Я лишь хочу… хочу, чтобы ты мне доверилась. Мы должны быть вместе — так мы будем сильней. Так мы сможем получить всё, чего желаем… Перебивая проникновенную речь Ольха, неожиданно даже для себя самой, хихикнула. Звук этот, нервный, булькающий и короткий, сопроводил последнюю нить мысли. Та лопнула, взрезав ледяную корку оцепенения. Вместе с головой Ольхи. Голова отскочила в сторону и шмякнулась куда-то в паутину из чувств. А без неё внутри Ольхи осталось лишь одно, самое громкое сейчас, самое большое желание — спрятаться. Убежать. Остаться одной. Ноги Ольхи ослабли. Она медленно сползла на пол. Обняла себя за колени и, вперив пустой взгляд в пространство, зашептала, как мантру: — Не трогай меня, не трогай, не трогай, не трогай, не трогай… Тварь говорила. Голос её звучал в ушах. Переливчатый и печальный. Просьба вначале в нём перерастала в мольбу. Но мольбы Ольхи она не слушала и продолжала касаться: лица, волос, ушей, рук. Каждое касание оставляло после себя жжение — словно не было ни одежды, ни кожи, одно оголённое мясо. Больно. Страшно. Ольха продолжала сидеть на месте. Вслед за губами повторяла она и в голове: не трогай, не трогай, не трогай… Чужая рука загородила вдруг вид на пол — пальцы, что в очередной раз коснуться должны были, дрогнули у самого лица. В цветастую юбку впились осколки банки. Глаза, едва видимые в темноте, вспыхнули золотом. Ольха видела. Но не понимала, что видит. Словно всё это не с ней происходило. Ей хотелось просто остаться одной. Одной. По щеке горячей полосой скатилась слеза. Ольха задушено всхлипнула — и балкон перед глазами поплыл.