Глава 6. Ведь волки в цирке не выступают!

Влажную кожу холодил свежий воздух. Нечто мягкое и пахучее обхватывало тело от колен до груди. Тесно. Жарко. Ольха сипло вздохнула, раскрывая глаза. Поглощённая сонной мутью, комната, представшая перед ней, плыла и размывалась. Ольха, в тщетной попытке сфокусироваться, выхватывала кусками: низкий деревянный потолок, развешанные под ним травы, лопнувший по боку сундук, вёдра, веник, топор и другой хлам, наставленный по углам. Напоминало кладовку. Или, скорее, сарай. Где это она?.. Ольха зашевелилась и лишь тогда обнаружила себя внутри плотного кокона из одеяла и шкуры. С трудом вытащив руки, она попыталась сесть, но это удалось не сразу: по телу до сих пор гуляла слабость. Из-за сна, отголоском которого тяжело бухало в груди сердце, или же виной тому недавно вспыхнувшая болезнь — Ольха не знала. Не столь это и важно было. Она лишь порадовалась тому, что болезнь отступала и сейчас не немели у неё поочерёдно то руки, то голова, а от любого движения больше не клонило в сон. Пребывай она до сих пор в том странном, полусознательном состоянии — пришлось бы так и лежать окукленной, надеясь на спасение. Расправившись с шерстяным коконом, Ольха опустила босые ноги на пол. Тот, грубовато сколоченный, с зазорами меж досками, через которые виднелась глубокая темнота подпола, придавал комнате ещё большее сходство с сараем и разве что цвет разрушал сложившееся у Ольхи впечатление — необычный, с рыжа из-за бордовых подтёков, растекающихся по коричневому дереву. Выглядело дорого. Особенно для сарая. Вдруг повеяло холодом, слабый ветерок мазнул по скуле и Ольха повернула голову к окну, которое до того не заметила даже. За распахнутыми ставнями виднелся высокий забор и крыши простеньких одноэтажных домиков. Мысль оборвалась. В голове кольнуло: сон. Иррациональная необходимость вспомнить его, пока тот не растворился безвозвратно в дымке подсознания, неожиданно накрыла Ольху. Казалось, было во сне нечто важное. Страшное, болезненное, но очень, очень-очень важное. Но что? Что вообще ей снилось? Тяжесть в груди при пробуждении намекала на кошмар — вот только их никогда запоминать не приходилось. Слишком яркие и насыщенные, они отпечатывались в памяти Ольхи без её на то воли. Нет, то был не кошмар. Тогда снова неправильный сон? Как перед пробужденьем в лесу?.. Бросив быстрый взгляд на шкуру, скомканную у стены, Ольха убедилась — нет. На одной из складок дыбилось краями к верху небольшое обожженное пятно. Знакомое. А значит это была всё та же пахнущая сыростью тряпка, на которой Ольха засыпала вчера. «Слава Йог-Сототу, никаких перемещений», — с облегчением подумала она. Учитывая всё, что уже произошло с ней, не удивительно было бы очнуться в мире говорящих крабов. Или того хуже. Не кошмар. Не странный сон. Но почему тогда столь остро ощущалась необходимость всё вспомнить? Нахмурившись, Ольха потянулась к остаткам ощущений и образов, что лениво дрейфовали внутри головы. Медленно-медленно проявились в памяти дерево и площадка, шуршащие листья и детский смех — сцена далёкого прошлого. Вот только с удивительной для нынешних обстоятельств чёткостью Ольха помнила какова была реальность — но не сон. Там, сразу за прыжком с дерева, следовало… ничего. Будто сон на этом обрывался. — Ну и ладно,— тихо вздохнула Ольха, протирая глаза. — Не помню — значит не так уж важно. Возвращаясь же к действительно важному — нужно было узнать, где она очутилась. А для этого, как минимум, необходимо было подняться. И выйти из комнаты. Вот только стоило Ольхе собраться с силами, как за дверью раздался шум, посадивший её на место. Сначала послышался грохот, будто что-то упало, затем — голоса, а после — торопливые, шаркающие шаги. Ольха напряглась и двинулась с края на середину жёсткой кровати. Сжала шкуру и подтянула ближе — то был дурацкий детский рефлекс, перекрывающий логику и диктующий спрятаться под одеяло. Ольха не в силах была ему противиться и потому, накрывшись по пояс, замерла, выжидательно глядя на дверь. Скрип. Рассохшееся дерево чиркнуло по полу, оставило рваную полосу на досках. На пороге возникла хлипкая, сутулая женщина с изборождённым морщинами лицом. Она напоминала старуху, но не была седа — локоны, что выбивались из-под накинутой на голову шали, были чернее угля. Женщина близоруко сощурилась и, припадая на одну ногу, прошаркала ближе к кровати. Глаза её показались Ольхе неприятными — прозрачно-голубые, въедливые и стылые. По ним не понятно было, радовалась женщина или злилась и от того Ольха терялась, не зная как ей быть и куда себя деть. Она сжалась на кровати и, посильней закутавшись в шкуру, опустила голову, ожидая, когда первой заговорит незнакомка. Самой Ольхе рта было лучше не раскрывать: разговаривала она хуже трёхлетки, и лишний раз демонстрировать это не стоило. Не все будут такими же терпеливыми, как Эскель. Эскель. Озарение прошибло внезапно: Ольха поняла разом и где она, и почему его рядом нет. Говорил ведь Эскель, что довезёт до деревни — вот и довёз. А сам уже, должно быть, уехал по своим ведьменским делам. Женщина же… видимо, приютила Ольху по его просьбе.    Снова помог. А она даже не успела сказать банального «спасибо» и теперь это грызло изнутри. Казалось, что Ольха теперь обязана его догнать, но в тот же момент она понимала, насколько это бесполезно и глупо — благодарить Эскеля ей было нечем. А слова… слова вряд ли ему нужны. Отвлекая от мыслей, на лоб легла прохладная, сухая ладонь. Ольха непроизвольно дёрнула головой и тут же замерла, испугавшись, что могла этим обидеть женщину — а ведь она её вон, в кровать уложила. Украдкой Ольха бросила на неё взгляд и успела заметить странное, болезненно-печальное выражение на лице, прежде чем та заговорила: — Болит ещё, доченька? Грудь не спирает? Скажи мне… лихорадка-то твоя так быстро сошла, не знаю, что и думать… Голос, не в пример взгляду, был мягким, полным трепетной заботы, что поразило Ольху: за всех ли незнакомых девчонок, которых притаскивали мутные магические мужики, эта женщина переживала? А будь оно и так — Ольха совершенно не понимала, как реагировать на нежности от незнакомого человека. Женщина же, словно желая добить её, ласково провела пальцами по взлохмаченным, грязным волосам Ольхи, заправляя одну из прядок за ухо. — А… эм… — пробулькала она, медленно отклоняясь. Взгляд, забегавший было, зацепился за высокую, плечистую фигуру, замершую в дверном проёме. Ещё одна женщина, голову которой покрывал смешной средневековый чепец, смотрела на Ольху, грозно уперев руки в бока. — Не торопися, дочка. Всё хорошо, хорошо, — тихо, успокаивающе заговорила первая женщина. Она мягко огладила плечи Ольхи, вызывая этим лишь большее напряжение, спазмом сжавшее руки от места соприкосновения до самой челюсти. Медленно и аккуратно потянувшись в сторону, Ольха выдавила из себя: — Где… я? — Дома, хде ж ещё! — всплеснула руками вторая женщина и широким шагом прошла в центр комнаты. — Меня ужо ладно не узнала, но мамку свою? Знала б, как она тута извелася вся за неделю, пока ты по лесу шлындала! Ни крошки, ни капли в рот не клала! Всё бегала та бегала, мужиков просила в лесу поискать ещё… а ты што? Ума и не было — ан последний умудрилась потерять! — Герта, прошу… — Боженка, и не думай меня останавливать! Я энтой свербегузке то все волосёнки повыдергаю, шоб больше в лес и шагнуть ни удумала! — Тёть Герта, не кричите, вы её напугаете! Ещё один вклинившийся голос не удивил: весь этот диалог в котором, почему-то, Ольху обвиняли в гуляньях по лесу и угрожали вырвать волосы, упоминали её мать и дом, указывая при этом на совершенно иное, виделся Ольхе сюрреалистичным представлением, в которое её занесло неизвестными ветрами. Она механически повернула голову на звук, после всего произошедшего в последние дни и всего сказанного сейчас, ожидая увидеть какую угодно дичь: боливудских танцовщиц, Ктулху в розовом переднике, Гендальфа с кольцом всевластия наперевес. Чего Ольха увидеть не ожидала, так это своё отражение, разодетое так, будто она только-только сбежала с исторической реконструкции. При виде клона мысли её не спутались, не заскакали, не убежали — шока не произошло. Почему-то. Лишь онемение объяло Ольху, отстраняя от происходящего. Будто издали она продолжила наблюдать за чудной постановкой, в которой её отражение в несколько шагов преодолела расстояние между ними, присела на край кровати и, взяв Ольху за руку, сочувственно заглянула в её лицо и заговорила с печальной улыбкой: — Тёть Герта, вы ступайте, мы же вас итак отвлекли сильно. А нам поговорить бы, прояснить всё… вы же знаете, она всегда была слабой, а сейчас, после недели в лесу… Она взглянула на высокую — Герту, — и та, нехотя, отступила, бросив: — Добро. Кончите как к столу подходите. Как раз время ужо позднее. — Спасибо тебе, Герта, — вздохнула сердечно Божена, присаживаясь по другую сторону от Ольхи, зажимая её между собой и клоном. Герта тихо фыркнула и по-доброму улыбнулась: лицо её, красное и широкое, смягчилось, а морщины у переносицы разгладились, от чего на мгновение, из склочной и грозной, преобразилась она в приятную женщину. — Полно тебе, Боженка. Ты свою дочку блаженную отыскала, я б себе не простила, если б в честь этого стол не накрыла, — сказала Герта и ушла, прикрыв за собой дверь. Скрип. Дерево шаркнуло по дереву. — Я — дочь? Громко и пронзительно прозвучали её слова. В образовавшейся тишине они зазвенели с такой силой, какой Ольха не вкладывала в связки. Медленно она перевела взгляд с так и не назвавшейся копии на Божену — губы той задрожали и она, через силу, улыбнулась, а затем сжала плечо Ольхи и проговорила: — Да. Моя доченька. Ты… забыла? Снова?.. — Матушка, — тихо шепнула копия и легко коснулась колена Божены, скрытого серо-синей тканью потрёпанной юбки. — Не печальтесь, ведь такое уже происходило. — Да… ты права, Жаданна. Права. Тяжело вздохнув, Божена взяла ничего не понимающую Ольху за руку и вновь улыбнулась, но в этот раз — нежно, успокаивающе. Взгляд её, до того напоминавший лёд, сковавший реку зимой, теперь лучился теплом и печалью. Так смотреть можно было на болеющих любимых или на домашних животных, что скоро умрут — точно не на ту, кого видишь впервые. — Ты — мать я. Ты?.. Ольха ткнула в девушку-отражение и под шумок вытянула руки из чужой хватки. Прижала поближе к себе — чтобы больше не хватали. — Я твоя сестрёнка, глупышка, — рассмеялась Жаданна и, проигнорировав жест Ольхи, вновь перехватила её за ладошку двумя своими. Сжала. — Разве не видишь, как мы похожи? Или уже и лицо своё позабыла? Острое чувство дежавю охватило Ольху — вот только быстро вспомнить, где слышала раньше сказанное Жаданной, она нее сумела. Отмахнувшись от мнимого и неважного, как от назойливого комара, Ольха хмуро уставилась на девушку. Сложно отрицать — они и вправду были слишком похожи: та же линия губ; те же мутно-серо-зелёные глазёнки; тот же неаккуратный, широкий нос; те же высокие скулы. Только у Жаданны выделялись они сильней — должно быть от того, что она была стройнее Ольхи. Сильней всего отличались волосы: каштаново-ржавой, толстой косой они опускались к поясу и не имели ничего общего с Ольхиным каре. Два различия — и всё. В остальном, вплоть до родинок на лице, Ольха и Жаданна были идентичны. Ольха не понимала, откуда у неё в неизвестном науке мире могла взяться сестра-близнец. Да ещё и такая, возникшая, словно из пустоты: в голове о ней не сохранилось и крохи воспоминаний. Даже прорехи, несостыковки, что намекала бы на то, что Ольха Жаданну забыла — и той не было. Странная ситуация. Проигнорировать схожесть она не могла. Опереться на память, когда та напоминала решето — тоже. Разумно было бы принять слова Жаданны. Вот только, если вдруг Ольха признает её сестрой — то и Божену придётся записать себе в матери. А на это она была не согласна. Хоть Ольха и не помнила ни имён, ни лиц своих родителей — но и забыла не всё. Она помнила, как совсем ребёнком звонила на работу мамы и просила отпустить ту пораньше у её начальника. Помнила и то, как мама пахла — цветочными духами, теплом и кофе. Помнила её любовь подолгу ходить по магазинам. Помнила, что она — кошатница. Помнила множество мелких, неважных, почти затёртых добела деталей. А ещё Ольха понимала, что здесь, в этом странном средневековом мире с колдунами ведьмаками и чудовищами-порыбами, её мамы не было и быть не могло. Среди роящихся мыслей, воспоминания и вопросов вдруг возникло одно единственное слово, попросилось на язык. Глядя в лицо Жаданны, Ольха твёрдо сказала: — Нет. Она дёрнулась, сбрасывая руки Жаданны и хотела было рвануть с кровати, но из-за слабости в теле смогла лишь неуклюже свалиться на пол под перепуганный вскрик Божены. Падала лицом вперёд, но приземлиться успела на локоть, расцарапав его об доски. Переломанные под мясо ногти при ударе напомнили о себе едкой, притупленной болью. Ольха поморщилась, шатко поднялась. Развернулась так резко, что едва не потеряла равновесие. На лице Божены заметить она успела растерянность. Затихшая, застывшая, непонимающая, что делать — такой показалась женщина Ольхе. На секунду. Словно очнувшись под чужим взглядом, Божена вдруг приняла вид обеспокоенный и напуганный. Она подалась вверх, чтобы подняться, но в тот же миг Ольха выставила руку раскрытой ладонью вперёд и повторила: — Нет. Божена шатнулась и грузно села обратно на кровать. Льдисто-голубые глаза её, обращённые на Ольху, сочились усталостью и печалью. Ненадолго, но Ольха даже ощутила вину за то, что прервала поток льющегося в уши бреда. — Что «нет», сестрёнка? — спросила Жаданна, упёршись локтем в коленку и уложив голову поверх ладони. Вид этой вальяжной позы, вид лёгкой улыбки на почти своём лице, вызвал очередное узнавание — и боль. Колкую боль в глубине черепа, что длилась лишь несколько секунд и тут же прошла, забрав с собой возникшую мысль. — Нет — не позабыла своего лица? Нет — не похожи мы? О, это было бы глупое утверждение, мы же что луна и отражение её на воде! Нет — я не твоя сестра? Мы с матушкой можем неправильно понять тебя, объяснись, прошу. — Нет, — хмурясь, повторила Ольха. — Нет я семья. — Мы не твоя семья? Ольха кивнула. А Жаданна рассмеялась. — Жаданна… — Прости-прости, матушка, я не хотела, — вздохнула она, кладя ладонь поверх морщинистой руки Божены — и в тот же миг укоризненный взгляд, которым женщина наградила Жаданну, смягчился. — Просто… кто же мы тогда? От чего так похожи? Да и зачем нам лгать тебе? Как не погляжу, а выгоды в том никакой не вижу. Ольха тоже выгоды не видела — только это не значило, что её нет. Она просто была неочевидна. Лес, чудовища, мечи и магия… В этом неизвестном ей мире так отчётливо проступали черты фентезийного средневековья, что Ольхе, как поклоннице жанра, не составляло никакого труда представить, для чего может сгодиться бесхозный человек, которого никто не хватиться. Мало ли тут водится тварей, любящих человечинку? Мало ли тут созданий, которым, подобно богам, приносят жертвы? Утверждать что-либо было нельзя. Но и отметать — тоже. Вот только лицо Жаданны никак не вписывалось в эти теории. Даже если это магия — зачем столько усилий? Любая цель, какую Ольха могла надумать, не оправдывала этого представления. Ничего не сходилось. Ольха чувствовала себя так, словно кто-то подцепил её крючком за губу и вздёрнул. Она плавала в неопределённостях — потому что никаких знаний о мире не имела. И от того долгие, бессмысленные в сути своей размышления не помогали, а порождали лишь большую неуверенность, подпитываемую ложью окружающих. Здесь верить Ольха могла лишь себе и собственным чувствам. — Имя, — произнесла она дрожащими губами. — Я имя. — Назвать твоё имя? Ольха кивнула. — Нам правда нужны эти детские проверки, сестрёнка? — Весенна, — негромко сказала Божена и сухо всхлипнула. Глаза её блестели, но не слезились. — Тебя зовут Весенна. От звучания имени, применимого к ней, внутри всё скрутило в отторжении. Ольху передёрнуло. — Однако ты всегда просила звать тебя выдуманным именем, — добавила вдруг Жаданна. — Ольха. — Да-да… — прошептала Божена и одинокая слеза всё же скатилась по её щеке, — Олия. Мир застыл в тот момент, разделив день на «до» и «после». Казалось, пылинки замерли в воздухе, стих шум с улицы, а катящееся к горизонту солнце остановилось, расчертив лучами комнату пополам. Ольха смотрела на Жаданну. Жаданна — на Ольху. Мгновение длилось и длилось: словно в замедленной съёмке Ольха видела, как неуловимо меняется выражение глаз напротив, как появляется в них последнее подтверждение — понимание произнесённых слов. Ольха глубоко вздохнула — и, резко развернувшись, ломанулась к двери. Её, не запертую, она вышибла с разбега плечом и, оказавшись в комнате, отдающей духом славянских сказок, тут же рванула к единственному выходу. В спину воткнулся гневный крик — Ольха не слушала. Она думала. Думала только о том, что да — не «Олихса» и не «Олия». Ольха. Она — Ольха. И как удивительно правильно произнесла её имя Жаданна. Ольха слышала топот позади, но было поздно — она уже оказалась в коридоре и собиралась выскочить наружу. Но, стоило ей толкнуть дверь, как кто-то с другой стороны потянул ту на себя. Да с такой силой, что Ольха, схватившаяся за массивную деревянную ручку и не успевшая её отпустить, по инерции полетела вперёд. Она бы скатилась с порога наружу, если бы не налетела на стоящего за дверью губителя побега. Сильные руки придержали Ольху. Сзади во всё горло закричала Герта: — Держи блаженную крепче, ведьмак, а то убегёт! Ольха вскинула голову и уставилась в нечеловеческие, жуткие жёлтые глаза, в которых не то раздражение, не то недоумение разбавляло безразличный покой. Изуродованная щека, мечи за спиной… Испытать от одного его вида облегчение она не ожидала. И что ноги ослабнут — тоже. Ольха вообще не думала встретить его вновь, но вот Эскель возник перед ней. И ровно в момент, когда она едва не бросилась обратно в лес. Тратить время Ольха больше не собиралась — она крепко прижалась к Эскелю. Обняла его. Спряталась. Лишь вжавшись носом в грубую ткань красной куртки, Ольха ощутила, как дрожат руки. От Эскеля пахло потом, сеном и чем-то едким — запах, резкий и непривычный, забивался в нос. Прикрыв глаза, Ольха сильнее стиснула ткань взмокшими, зудящими пальцами, надеясь, что так Эскель отодрать её от себя не сможет. В голове, как ложка в пустом чугунном чане, стучало одно лишь — «пусть». Пусть после Ольха со стыда сгорит. Пусть Эскелю больше в лицо посмотреть не сможет. Пусть будет жалеть об этом до самой смерти. Пусть — но потом. Зато сейчас, что Жаданна, что нечто пока не осознанное и бесформенное, маячили где-то далеко за пределами видимости. Сейчас Ольхе это было нужно. Эскель, не слышащий метаний, терзающих Ольху, застыл под её руками. А затем, обращаясь ко всем сразу, спросил: — Что здесь происходит?

***

  Скрип. Стук ложек. Бряцанье посуды. Не гнетущее молчание, но напряжение и неловкость грозовой тучей нависали над собравшимися за столом. Читающееся в каждом слове, каждом исподтишка брошенном взгляде, ожидание объединяло и Герту, и Божену, и Жаданну, и даже Эскеля с Ольхой. Каждому нужно было что-то своё — разрешение возникшего конфликта, возможность поговорить наедине или же банальные ответы на вопросы. Ольха вот ждала исключительно возможности уйти, чтобы никого из окружающих больше никогда не видеть. Не прошло и четверти часа, как отзвучали последние слова рассказа о жизни «Весенны» — обращённого, однако, не к Ольхе, но к Эскелю, от которого та отказывалась отходить более, чем на три шага. Незнакомый, здоровый мужик, способный в любой момент её сжечь своей не-магией, напрягал Ольху гораздо меньше, чем внезапно свалившаяся на голову родня. Эскель, во всяком случае, не травил историй, от которых хотелось вызвать санитаров. По их версии Ольха — Весенна, — была дочерью местной травницы и с детства не дружила с головой. «Блаженная» — как окрестила её Герта. За это, не собираясь оставаться в долгу, Ольха мысленно обозвала её «сукой-стервой» и сердечно пожелала удариться об угол мизинчиком. Но даже при всём внутреннем раздражении, бурлящем в ней, не согласиться с ёмкой характеристикой Герты Ольха не могла: со слов Божены, Весенна едва не с трёх лет видела несуществующие вещи и отставала в развитии настолько, что едва говорила на родном языке. Не из глупости — просто изучению слов Весенна предпочитала выдумывание собственных и злилась, если кто-то её за это ругал или заставлял говорить нормально. Дальше — лучше. Иногда у Весенны случались приступы. Во время них, она впадала в неконтролируемую истерику, пряталась в укромных местах и там громко рыдала и кричала. В такие периоды, Весенна боялась всего — на каждый звук вздрагивала и от каждого движения шарахалась. А после приступов она нередко забывала соседей, родных и даже саму себя — в голове Весенны оставались лишь выдумки, которыми она жила. С годами повторяться это стало всё чаще и чаще. После первого приступа Божена посчитала, что ребёнка сглазили — ведь до этого девочка была здорова. Казалось, что нужно лишь найти того, кто сможет снять с Весенны порчу и тогда она вновь станет нормальной. Надежды Божены вдребезги разбились в день, когда мимо Баклавищ соизволила проехать чародейка. За нескромную для села сумму та не побрезговала осмотреть девочку — тогда и выяснилось, что не было никакого сглаза. Просто Весенна — дитя шалой луны. В переводе с пафосно средневекового — этакая карикатурная шизофреничка. Но, несмотря на странности, местные к Весенне пытались относиться с добротой — в основном, потому что ценили Божену, как единственную в округе травницу и жалели её за то, какую ношу женщине пришлось взвалить на себя. Но то взрослые. Дети же искренне не понимали, почему должны сюсюкаться с дурочкой: и сверстники, и кто помладше, часто Весенну обижали. А с неделю назад мальчишки решили над ней подшутить. Они выменяли у бродячих артистов, заплутавших в лесу, ненужные тряпки и насильно обрядили в них Весенну. Хотели заставить танцевать — но та не послушалась, начала ругаться на своём чудаческом языке и мальчишки за это закидали её грязью и оттаскали за волосы. После Весенна убежала в лес, а когда мать её хватилась и начала бегать по соседям, мальчишки сами пришли с повинной. Они всё рассказали, но толку уже не было — ни спустя день, ни спустя пять Весенну никто найти не сумел. И вот в селе объявился Эскель. С Ольхой на руках. Так складно выходило, что Ольха и сама заслушалась, несмотря на липкое омерзение, заполняющее желудок при мысли о том, что вся эта сказка — будто бы про неё. Они постарались: синяки и ссадины на её теле, специфическая речь, одежда, что никого не узнаёт и ни о чём не знает — всё учли, всё собрали по кусочкам. Только сшили, зачем-то, белыми нитками. Но Эскель этого будто не замечал. Даже о том, каким волшебным образом настолько нездоровый человек, как Весенна, мог неделю выживать в лесу, он не спросил. Ничего не спросил. Только молчал — хмуро и сосредоточенно. И, пока Божена вела рассказ, взгляд его курсировал от неё к Герте, торопливо накрывавшей на стол, а оттуда к Жаданне, обнимавшей сгорбившуюся на лавке мать, и к Лешику — тихонькому, плечистому мужчине, который Эскеля и привёл в дом. К Ольхе и головы не повернул — словно её мнение о происходящем не требовалось. Даже Лешику, что разговорам и объяснениям предпочитал пирожки, Эскель уделил больше внимания, чем ей. Будто он уже решил, кому тут верить. От мыслей этих было тошно. Раскручивать их не стоило — и Ольха, желая отвлечься, заняла себя разглядыванием развешанных у печи гирлянд из грибов. Только когда скрипучий голос Божены стих, она повернула голову к Эскелю — и наткнулась на прямой, спокойный взгляд. В едкой желтизне их Ольхе чудилось особое выражение, тень вопроса. Эскель словно спрашивал: «это правда?». — Нет, — ответила Ольха. Эскель нахмурился — но вновь не произнёс и звука. В тот момент, казалось, воздух заискрил — Ольха кожей почувствовала чужое возмущение и желание высказаться. И, видимо, не она одна. Тоже почуявший разворачивающуюся бурю, Лешик на опережение пригласил всех к столу — удивительно, но никто с ним спорить не стал. Молча сели есть. Каждый при своих мыслях. Ольха была раздражена и голодна, но под обстрелом взглядов кусок в горло не лез. Поковыряв постный суп, в котором лишь при помощи органолептического анализа и дедукции угадывались щи, она отодвинула тарелку подальше и отвернулась к маленькому окошку. Смеркалось. Размывая последние всполохи закатных красок, небо холодело и выцветало. На соломенные крыши домов ложились первые голубые тени. Было рано, но снаружи уже никто не ходил и Ольхе, привыкшей к шуму и многолюдности современных улиц, это место казалось вымершим. Лишь отдалённое эхо голосов, доносимое ветром, давало понять, что кто-то живёт в этих маленьких, кособоких домишках. Странно было осознавать, что всё это, от деревянного забора до проявляющихся в небе первых звёзд, такое обыденное и простое — часть иного мира. Развить эту мысль Ольха не успела: лавка облегчённо скрипнула, когда Эскель поднялся. Он сдержанно поблагодарил Герту за ужин и коротко бросил: — Пойдём. Дважды повторять не нужно было — Ольха подскочила с места так резво, что чуть не сшибла стоящий у края стола кувшин. Едва ли не вприпрыжку она побежала вслед за Эскелем, но нагнала его только в коридоре, когда тот открывал дверь. Ступив на порог, Ольха, впервые с момента пробуждения, смогла свободно вдохнуть. Лишь здесь, в сумерках, за пределами проклятого дома, её отрезало от влияния Жаданны. В голове прояснилось и, глядя в широкую спину Эскеля, Ольха вдруг поняла, что загнала себя в беспросветно тупую ситуацию. Ещё вчера Эскель говорил ей, что не собирается помогать за бесплатно. Уже сегодня она напала на него с объятиями. И, как не крути, а втянула в свои проблемы. Было стыдно — как и предсказывала. Настолько, что хотелось под землю провалиться. Настолько, что когда Эскель остановился у поленницы, загораживающей вид с улицы, Ольха первым делом подумала, что сейчас её будут бить поленом по рёбрам. Настолько, что она даже сочла такой исход справедливым. Хотя… зачем Эскелю полено? Он её и кулаком зашибёт при желании. Словно желая замучить Ольху её же параноидальными идеями, Эскель молчал. Казалось, он думал о чём-то, разглядывая Ольху так, словно она была задачей со звёздочкой, а он — отличником. Это нервировало. Ольха снова не знала, куда себя деть и сочла за лучшее не открывать рта и ждать. Так они и стояли. С несколько минут. А потом у Ольхи замёрзли ноги, и она принялась переминаться, наступая одной на другую в попытке согреться — только тогда Эскель и заговорил. — Когда мы садились за стол, я попросил Жаданну поставить мечи к стене. Один из них — серебряный. Она коснулась гарды и реакции не было. Значит, она не доплер. Это её настоящее лицо. Ольха нахмурилась. Серебро, настоящее лицо… по всему выходило, что Эскель проверил, не оборотень ли Жаданна?.. — Нет обмануть? Эскель качнул головой. — Нет. Она человек. И, верно, твоя сестра. Ольха опустила голову и вцепилась в край перепачканной грязью водолазки. Пальцы отозвались болью. — Нет, — тихо сказала она. Даже не видя выражения лица Эскеля, Ольха ощутила покачивание волн — мерное, ритмичное. Беспокойное, но мягкое. Казалось, что он не злился. Так странно — только сейчас невидимые воды вновь коснулись Ольхи, хотя она не меньше часа сидела с Эскелем рядом. — Даже если так — они готовы о тебе позаботиться. Вылечили, дали еду и кров. Это многого стоит. Особенно когда в село тебя едва живую притащил я. Многие б и на порог не пустили. — Почему? — Потому что я ведьмак. «И что?» — раздражённо подумала Ольха. Что такого в том, чтобы впустить ведьмака в дом? Это не казалось весомым — особенно, когда те самые люди лили ей в уши ложь, пытаясь стереть веру в собственный разум словами о болезни. Недоумевая от того, что Эскель призывал ценить доброту, за которой скрывалась лишь манипуляция, Ольха подняла взгляд. — Ведьмак — да, ложь — нет. Невыразительное лицо Эскеля помрачнело, как небо перед грозой: крупные чёрные брови сошлись изломами к переносице, угрожающе нависнув над застывшими глазами. Эскель сложил руки на груди и взгляд его, прямой и нечитаемый, врезался в Ольху. Она замерла, боясь вздохнуть. Заметалась по лицу Эскеля, в попытке понять — что произошло? Почему он разозлился? Неужели так не понравилось, что ему Ольха доверяла больше, чем лже-родне? Или дело в том, что Эскель не понял смысла сказанного?.. — Я говорил, что помогать не стану. За бесплатно тем более. Что пообещал — сделал. Ты в Баклавищах. Живая. Ольха моргнула. С тихим скрежетом в голове закрутились шестерёнки. Эскель изначально помогать не хотел, но в итоге спас. Накормил. Возился, пока она болела. Довёз до деревни. А Ольха взамен, не подумав, прилипла к нему и, воспользовавшись добротой, прикрылась Эскелем, как щитом — и он, видимо, решил, будто теперь она рассчитывает на его защиту. Ждёт, что Эскель в очередной раз её спасёт. Но Ольха не ждала. Уверенная в своей правоте, она намерена была грызться до конца — даже если ночевать снова придётся в лесу. Но в этот миг Ольха вдруг осознала: лишь Эскель останавливал лже-родню от того, чтобы скрутить и запереть её в подполе. А если он уедет? Если она его отпустит — что будет тогда? Ольху запрут. И, даже если неверны предположения о каннибализме и жертвах, мозги ей промоют, так или иначе заставив примериться с выдуманным образом. Месяц им потребуется на то или год, но время и небрежная доброта затрут истину, поставив на место старых воспоминаний новые. И тогда собственными руками Ольха пришьёт к лицу маску Весенны, став той самой — блаженной. И поверит. Во всё. Стоило лишь представить, как во рту пересохло, а внутри живота тугим узлом сплелись холод и страх. Нет уж. У Ольхи нет никакой сестры — только старший брат. Мать Ольхи — не травница. Она секретарь. И Ольха — никакое не «дитя шалой луны». Не собираясь более участвовать в этой безумной постановке, Ольха понимала — чтобы вырваться, ей нужна помощь Эскеля. Вот только он собирался уезжать и совсем не хотел помогать. А Ольха не имела никакого морального права ему навязываться. Она уже была ему за многое должна. Озарение клюнуло её в темечко, как и всегда, внезапно. Ольха сфокусировала взгляд на хмуром лице Эскеля и выпалила: — Платить. Эскель тяжело вздохнул: — Тебе нечем. — Эскель спасти Ольха. Ольха долг платить. — Хм… так ты про утопцев? — Эскель почесал край шрама. Ольха от нетерпения крепче сжала край водолазки, скрутила ткань так, что присохшая грязь осыпалась крошевом к ногам. — У тебя ничего нет. Поэтому я возьму правом неожиданности. — Что? Ольху словно ударили. Решимость, которой она загорелась мгновение назад, потянулась внутрь, опаляя жаром щёки, шею и грудь. Ольхе показалось, что она упадёт, если Эскель сможет придумать, как взять с неё плату не деньгами. — Поклянись, что отдашь первое, что встретит тебя, когда ты вернёшься домой. От облегчения Ольха рассмеялась, но дёрнувшиеся к переносице брови Эскеля непрозрачно намекнули, насколько это было неуместно и она затихла. — Извинить, извинить…  нет хотеть… — проговорила Ольха, стушевавшись. От неловкости, она обняла себя рукой поперёк тела. Вздохнула. — Ольха нет вернутся дом. — Твой дом где-то здесь, в Баклавищах. — Нет, — повторила она и тут же, ощутив прилив сил и решимости вновь, вскинулась и продолжила, — Ольха нет дом. Ольха есть Ольха. Эскель спасти жизнь. Эскель брать жизнь плата. Щёки горели лихорадочным румянцем. В кулак, стискивающий водолазку на груди, ритмично толкался пульс. Навязчивая, глупая, неловкая — такой себя чувствовала Ольха, глядя чётко в левый глаз Эскеля. Он молчал. Долго. С пару минут, что для Ольхи растянулись в часы. — Мне ни ты, ни твоя жизнь не к чему. Только мешаться будешь. Да и конь долгую дорогу с двумя всадниками не потянет. Удар по лицу — такими были его слова. Больно. Обидно. Стыдно. Только вместо мерзкого писка в ушах разносился эхом голос Эскеля: «ни ты, ни твоя жизнь не к чему». Вот как. Даже жизнь Ольхи ему без надобности. Она разжала кулак. Опустила руку — и посмотрела Эскелю в лицо. Ровно. И упрямо. В другой день эти слова ранили бы. В другой день она отступила бы. В другой день, быть может, устыдилась бы изначально навязываться едва знакомому мужчине, которому и без того обязана. В другой день — не сегодня. Сегодня Ольха чувствовала, что стоит на краю обрыва. За спиной её громоздился цирк с чудовищем в роли шпрехшталмейстера, решившим, будто она главный клоун на его манеже. Ложь, плен, безумие и туманная вероятность стать закуской — вот что ждало Ольху, пожелай она обернуться. Впереди же стоял один единственный мужчина, считающий её пустым местом. Маршрут был очевиден. — Носить, — выпалила Ольха и сделала широкий шаг к Эскелю, встав едва не вплотную. — Вещи. Носильщик. Нет конь — Ольха ходить. Носить… груз. Готовить. Ольха хорошо готовить. Стирать. Собирать… Она запнулась, не способная выразить значение словосочетания «зельеваренческий ингредиент» и с надеждой уставилась на Эскеля. Его лицо, подобное листу свинца, не пропускало ни одной эмоции наружу, словно они были губительней радиации. Только волны тяжело и сильно бились в грудь Ольхи, и будь она хоть каплю менее решительна в желании сохранить здравость своего рассудка, её бы снесло. — Ведьмаки — не колдуны, я уже говорил, — медленно начал Эскель. — Ведьмаки охотятся на чудищ. Вроде тех, что напали на тебя у реки. Но то утопцы — лёгкий заказ, за них и платят почти что ничего. Чаще я охочусь в горах на драконидов — виверн, вилохвостов… Огромные, опасные твари. Не редко огнедышащие. Как ты думаешь, долго проживёшь, если будешь за мной ходить? Ольха улыбнулась. Уже не «не нужна». Уже — запугивание. Эскель, очевидно, в решимость её не верил и зря. Это позже, увидев клыкастую пасть вблизи, она испугается и, может, пожалеет, но сейчас Ольха готова была выступить против дракона с палкой, лишь бы это спасло её от Жаданны. Ольха вообще на многое была готова, лишь бы держаться от неё подальше. Буквально что угодно, начиная со слизней и скрипа пенопласта и заканчивая порыбами, было лучше, чем тысячи липких алых нитей, что распускала вокруг себя Жаданна. И это удушливое влияние, в череде прочего, толкало Ольху вперёд, не давая отступить. В конце концов, у неё был свой взгляд. У Эскеля — свой. Обычный спор. А уж в этой стезе Ольха знала куда себя деть. И не боялась. И не робела. — Ольха — приманка! — выпалила она. — Ольха — бегать назад тварь. Эскель — бить тварь. Ольха манить, и шуметь, и нет бояться, и… и хорошо лазать деревья! Ольха — польза. Эскель брать плата Ольха. Но на её пламенную речь Эскель и бровью не повёл — вновь молчал, а волны, исходящие от него, шатали Ольху, стремясь уронить. Продать себя у неё не вышло и почудившийся аромат победы оказался иллюзией — Эскель и близко не склонился к мысли о том, чтобы взять Ольху с собой. — Если я верно понял… то ты не в своём уме. Если хочешь сдохнуть побыстрей — выбери другой способ. Я тебе не помощник. И снова этот взгляд — тяжёлый и хмурый. Будто Эскель лучше всех здесь понимал, как нужно жить. Ольха дёрнула головой. Грязные прядки шлёпнули её по шее. — Нет! Ольха дать я Эскель. Ольха… — в панике она начала перебирать то, что ещё могла сделать полезного для него, однако в голову, как назло, лезли одни лишь рыцарские клятвы с вставанием на колено и посвящением подвигов прекрасной даме. — Ольха клясться дать Эскель жи… ммм… Договорить она не успела — в одно движение Эскель толкнул Ольху к поленнице и до боли зажал рот рукой. Сердце ёкнуло в груди, Ольха вцепилась в его запястье, но и подумать о сопротивлении не успела, как пальцы, губы, подбородок и кончик носа, всё, чего касался Эскель, прошило до того незнакомым ей чувством. Словно искры затанцевали под кожей, с каждым мигом врезаясь всё глубже в плоть. Остро. Ярко. Слишком. Казалось, вот-вот лицо и руки начнёт дёргать, как при ударе током. Запоздало забрыкавшись, Ольха упёрлась руками Эскелю в грудь. Толкнула раз. Другой. На третий толкнула со всех сил — и её босые ноги заскользили по сырой земле. А Эскель даже не шелохнулся. Он вообще не реагировал — только вдавливал в поленницу и держал за лицо. Это был полный провал. Против него Ольха была беззащитна. Эскель возвышался над ней, как скала над мышью и, при желании, мог прямо здесь, прямо сейчас, свернуть Ольхе шею. И никто его не остановил бы. — Думай, что говоришь. И никогда не клянись в том, что отдать не готова. Звучал Эскель строго и холодно. Раздражённо. Казалось, он сдержал половину из того, что хотел высказать. Но так же резко, как напал, он вдруг отступил от Ольхи. Оглядел её и, развернувшись, скрылся за домом. Так быстро, что Ольха и понять не успела, как осталась в одиночестве. Рот до сих пор слегка покалывало, призрачно и невесомо. Не отголосок даже — лишь воспоминание ощущения. Голова кружилась. Ольха схватилась за поленницу, чтобы не упасть. — И какого хера? — вздохнула она в темноту. Звёзды одна за другой загорались над головой и ни единую из них Ольха не узнавала. — Может, если в следующий раз я встану на колено, то он согласиться?.. Ольха нервно хихикнула и прикрыла рот ладонью. Она так устала. И на душе было, почему-то, паршиво.