Рубль

Рубль. Пять десяти копеечных и одна — пятидесяти. Все это — в кармане, с завтраков накопленное, иногда — просто оставленное на потом и забытое, и для чего? Только чтобы пальцами перебирать, ощущая холод и глухой перезвон. День как и всегда тухлый, воздух — сухожар, почесывающий щеки, щипающий веки. В Казани даже весна — жаркая, прилипчивая, удушающая, разбавленная дождями временами так, что хоть все ведра выставляй, напьешься вдоволь, но такие дни, как этот, и даже вечера невыносимы, выскребающи. От училища домой путь всегда лежит через рынок, так уж заведено. По времени — получас, может чуть больше, чтобы не на автобусе с битыми стеклами и не в тесной маршрутке, а по воздуху. На спине — рюкзак, черт его знает где добытый отцом, болтающийся на одной лямке, но ещё живой, хоть и постаревший со времён, когда Лизе было четырнадцать. Внутри — какие-то учебники: биология, математика, русский язык, анатомия точно есть. В пенал, сшитый матушкой, уложены циркуль, ручка и карандаш. Медсестра. Как говорит отец, будто плюя — поломойка. И чего до университета не стала тянуть, а? К чему тебе это училище? Умная же такая, вложено столько в тебя! Без толку все. У Лизы мёрзнут руки, хотя на улице, кажется двадцать-двадцать пять, в самый раз для прогулок с друзьями, холодного лимонада, мороженого, заунывных напевов под гитару где-то во дворе, но все это — не для нее. Для нее — почти конвой в одну сторону, опоздала на пару минут — и матушка уже засыпает вопросами, держась за дверную ручку. Где была? Что делала? Почему опоздала, а? Опять где-то шлялась? Опять. Было один раз — запуталась, потерялась, засмотрелась на какую-то витрину, потому что там, за прозрачным стеклом, было платье. Не в цветочек, не однотонное, не в яркую полоску и даже не в горох — сразу видно, что новодел, хоть девушка его и не запомнила вовсе, как вычеркнула из памяти. Только цена… Вот на цену смотреть не хотелось, но так она и отпечаталась в мозгу — сорок рублей. Это ж сколько всего купить можно! Толпа собралась. Проплетаясь по рынку, Лиза заприметила уголок шумный, все склонились чего-то, смотрели внимательно, как в первый раз — там, значит, и хлеб, и зрелища. — Все пошло-поехало, было — и уехало! Кручу-верчу, запутать хочу! — чеканил заливистый голос с хрипотцой, а хозяин его — то ли парень, то ли мужчина в черной рубашке, хотя скорее все же второе, вертел в руках три стаканчика, шустро перемещая их по картонке. — Ну что? — спросил он вдруг у сидевшей напротив девушки, и та наспех ткнула в один из «наперстков». — Да ну точно не в этом! — шепнул кто-то из толпы, и Лиза протолкнулась чуть ближе, протиснулась почти, замерев в полуотдалении. — Не повезло, не повезло… — оскалился хищно наперсточник, чуть потянувшись назад и тут же продолжил на незатейливый манер: — Если очень постараться, каждый сможет отыграться! Подходи не бойся, уходи не плачь! Сунулся кто-то новый, слушая бесконечные приговорки, потом — ещё и ещё, пока за незатейливым трепом мужчина прятал скользящий то в рукав, то из рукава шарик, не забывая при этом улыбаться вроде бы чисто, но в то же время как-то неправильно и даже ехидно. — Я хочу сыграть, — Лиза опустилась на корточки напротив каталы практически по наитию, выдернув из кармана несколько копеек, в общей сложности складываемые в рубль. — Столько есть. Хватит? — Ну не знаю, не знаю… — в шутку придирчиво оглядел содержимое ее ладони мужчина, затем протянув свою, ощерившись, показывая щербинку меж передних зубов: — А давай! — девушка ссыпала ему нехитрое содержимое своего кошелька прямо в руку. — Кручу шарик — плачу гонорарик! Наперстки шустро заходили по картонке. Шарик, сначала бывший в центральном, быстро сместился вправо, потом влево… — За хорошее зрение рубль — премия! Под каким наперстком шарик? — игриво поднял пустые ладони катала, всматриваясь Лизе в лицо. Таких лиц, как у него и у нее, на улицах — тысячами. Не запомнить, не узнать. Никакого азарта. И даже спортивного интереса тоже не было. Проиграть не страшно, выиграть — то же самое. Лишние копейки карман не жгли и не мешались, платье все равно не купить — оно выцвело где-то средь солнечных бликов комиссионного стекляшка, замылилось и растаяло. А зачем тогда играть? — Да точно в левом! — шикнул какой-то старик воодушевленно. — Да в центре он, я видела! — вмешалась уже женщина в рубашке в цветок, прижимающая к груди сумку. Толпа сжималась вокруг капканом, тисками, клещами, казалось, что из нее уже и не выдернуться, не вырваться. Они гудели в уши, щебетались друг между другом, не давали задуматься лишний раз, но Лиза и не пыталась — только вытянула вперёд руку и наспех указала, избегая прямого зрительного контакта: — Здесь, наверное? — Уверены? — прищурился катала. Что ему этот рубль? За день в сто раз больше рубит, а тут вцепился, даже переспросил, наигранно подперев щеку кулаком, и сам ткнув пальцем в вершину стаканчика, но уже не того, левого. Забавный. — Да точно не здесь! — настойчиво ляпнула женщина за спиной. — Наверное. — Даже не уклончиво — честно ответила девушка, затем сама отвернув «наперсток» в сторону, опережая его владельца. Она ничего не ожидала получить. И ожидание оправдалось сполна. — Ну, не судьба, не повезло в этот раз — повезет в следующий, — отмахнул в сторону правый стаканчик мужчина, под ним и оказался тот самый шарик, за которым Лиза в самом деле и не пыталась следить — все равно бы не успела, не угадала, не за этим же пришла. — Спасибо. — Коротко кивнула она головой, затем шустро поднявшись, позволяя толпе себя сожрать, оттиснуть в сторону, вытащить куда-то в сторону рыбных, дурно пахнущих рядов сквозь сигаретный туман и амбре духов «Красная Москва». — Ну, в следующий раз повезет! — бросил в спину все тот же старик, наверняка один из «подставных», а может и нет, не спрашивать же? Да и как-то неинтересно это — спрашивать, лучше пойти дальше, бегло прощупав рюкзак, не стянули ли чего? Библиотечные книжки больно дорого возвращать. Как-то в автобусе у Лизы уже свистнули сумку, вырвав из рук, раскидав по мусоркам все учебники и «шпоры», которые она несла на зимнюю сессию для подруги, перед этим выписывая их всю ночь на тетрадные листы, та потом ругалась страшно, едва не вырвала девушке клок светлых волос в туалете средь кафельной плитки и железных кранов, так и стало ясно, что дружба кончилась, кажется, так и не начавшись… бывшие против такой компании родители только зло посмотрели тогда, мол, «мы же говорили». Они всегда слишком много говорят. Ну, хоть одета и обута — тоже неплохо, а летний воздух хоть и знойный, но все равно обдувающий, мечтательно-уносящий вдаль. Туда, где никто на ухо не зудит. Туда, где спокойно и тихо. Туда, где стынут на ресницах снежинки. — Куда спешишь, а? — мазнул кто-то плечом, и девушка вскинула голову коротко, сфокусировав взгляд. До дома — метров сотни три, может и меньше уже, издали и стену видно, и деревья знакомые, площадка там опять же… может, опять на ней кто собрался, может и нет. Всю жизнь бегать и обходить не выйдет, а пока еще удавалось хотя бы не вляпаться по уши. Спросивший — парень, наверное чуть старше, а может и младше, кто их разберет? Лиза тощая, про таких еще говорят в злых кругах «бацильная», невыразительная, вдобавок ко всему высокая болезненно, даже не вставая на каблуки, но с лицом миловидным, наверное — вся светлая, только ресницы видно, будто облившаяся перекисью, вонючим пергидролем, каким матушка иногда стирает волосы, чтобы затем вить красивые, сухие кудри. — Домой спешу, родители ждут, — отвечать нужно осторожно, не то что ударят, это-то не страшно, просто не поймут, сочтут, что заигрывает. Собеседник немногим выше, крепкий, жилистый, в спортивном, синем, лицо — скорее размазанное пятно, не запоминается, выцепляются только глаза — злые, глубоко посаженные, как не у человека — зверя. Они все тут звери, как отец говорит — прошитые с малолетства уголовники. — А может подождут, а? В кино тебя свожу. Хочется пожать плечами, испытать судьбу забавы ради, но к горлу подбирается сначала ком, за ним — тугие когти, как удавка, царапающие гланды. Не страх и даже не аккуратная боязнь, такие сродственные чувства, если подумать, уродственные даже, но все — не те. — Лимонадом угощу, — продолжает, подкатывая, но не касаясь, хоть на том спасибо, — ты с какого района? С кем ходишь? — вопросы стандартные, только правильных ответов не подобрать — знакомых у Лизы по пальцам левой руки пересчитать, друзей — и ноготка хватит. Параллельный мир разевает пасть, показывает глотку, загляни, мол, не обожжешься. — С этого, — уклончивой быть не время и не место. — Ни с кем не хожу, родители строгие, извините. — Протискивается мимо, обходя не по широкой, узкой дуге, когда ее наконец цепко ухватывают за худое запястье. — Да ты постой? Боишься что ли? Я же не обижу, — ну точно, подросток, будто вот-вот щеки надует, по голосу слышно, ему в школе быть надо, классе в девятом, а девушке самая пора в десятый, но отчего-то она дремлет за партами училища, вяжет мягкие узлы бинтов, зубрит анатомию, проводя бессонные ночи за изучением таинств человеческого тела, а он — группировщик, если этот год и переживет, то в следующем точно прирежут. — Отпустите, — Лиза никогда не цедит сквозь зубы, вместо этого только смотрит, а затем берется за чужую ладонь и выкручивает свою из некрепкой хватки, даром что отпускают, поддаются, он не захотел бы — не отцепился, а здесь еще хоть какое-то уважение, может, напряжение, когда мимо проходит случайный прохожий лет на двадцать их обоих старше, оглядываясь. — Спасибо. — Отчего-то она даже благодарит, ступая дальше, потирая свою кожу, будто отряхивая, очищая. — Тебя как зовут-то? — спрашивает парень в спину. — Я тебя здесь каждый день вижу. — Вот оно как, значит, уже знал. Ясно стало — спешит парнишка, вот и позволил вывернуться, может сбор у них какой на крытой площадке, а может и дело — никакого кино б не было точно не то что сегодня — и завтра откуда? Только уломать хотел на поговорить да зазнакомиться, не он первый — не он последний, пока выкручиваться еще удавалось, но чем дальше — тем волки злее. — Я живу здесь, конечно, видишь, — сошла на «ты» Лиза, но называться не стала, только ускорила шаг. Не бежать. Не провоцировать. Не… — Ты сегодня поздно, — матушка бросила косой взгляд с кухни, когда дочь шустро сняла белые босоножки, отставив на тумбу рюкзак и направившись в сторону ванной, все еще потирая свое запястье. — На пару минут задержалась — Марина Ивановна спрашивала, кто на летние курсы ходить будет, в июле будут проводить, по первой помощи, — холодная вода кажется горячей, шумит по раковине, лгать не всегда приятно, но каждый раз интересно, да и курсы правда будут, только про них во время консультации сказали, заискивающе еще так в глаза посмотрев. — Я сказала, что буду ходить обязательно, двадцать рублей надо. — И где мы тебе двадцать рублей возьмем, а? — то ли шутит, то ли серьезно, это меньше десятой части месячной зарплаты отца. — Я не знаю. — Лиза тиранула уже глаза, зажмурилась, споласкивая лицо пару раз, смывая пыль и грязь, скапливающиеся в уголках глаз бесполезные слезы, которым нельзя давать ход. Дома неуютно, зло, не по-настоящему, и за ровным слоем краски, обоями в цветок, целым сервантом хрусталя и сервиза «Мадонна», выставляемого на праздники, скрывается жгучая пустота, будто кто-то зажженную спичку поднес — и вычистил все дотла, а пепел вымел, оставив только красивую обертку, матушку с пергидрольными кудрями, приходящего временами и под утро отца, наверняка от очередной любовницы, о чем снова будут шептаться дома, бросаться стаканами, зализывать синяки, срываться на ней, девушке чуть за шестнадцать, почти подростке. Или сколько ей там лет? Своя комната — роскошь непозволительная для многих, но на заводе, да еще и оружейном, платят хорошо, можно не бояться, на всех хватит, особенно когда вдогонку пряников мешок сунут или икры красной банку, мол, закрой глаза. А Лизе бы по стенам писать кисточкой, а не на альбомном листе простым карандашом чертить портреты с ювелирной точностью, но мазаными деталями, выхватывая из всех, кто за день встретился, только щербинку меж передних зубов, прямо как у нее самой, и сумочку в дамских руках. Опять выходит околесица, ничего не собирается в цельный образ — хоть плачь. — Есть будешь? — спрашивает с кухни голос уже не злой — обычный. — Буду. — Отвечает, чиркая в последний раз уже ластиком — лучше чужую ухмылку подтереть, все не удается передать лукавый изгиб, все не тот, еще б разок посмотреть, чтобы въелось в память получше… Тут не то что рубля — и двух не жалко проиграть. — Ну мне долго тебя ждать? Суп остывает, — вновь говорят откуда-то из вереницы комнат, живут-то по-барски в трешке, да еще и кладовка имеется, а балкон… загляденье, а не балкон, жаль что в общей комнате с сервантом, а не у Лизы — на нем рисовалось б лучше. — Уже иду. Конфеты в вазочке, тарелка с голубой каймой, как в школьной столовой, металл ложки в левой руке, по правую — стеклянный граненый стакан с чаем, даже не кружка. Если есть, то правильно, а не как курица лапой, а ну ложку переложи, опять меня позоришь, если пить, то аккуратно, смотри, и капли не пролей, когда дверной звонок трелью разойдется — соседка, значит, пришла, о чем-то говорить опять будет, может книг каких принесет. — А я ее видела, — слышится мельком под глоток черного, крепкого, горько катящегося по горлу, — с Валеркой из третьего. — Лиза, объяснись, — громогласно ссыпается на уши, уже и не спастись, только защищаться. — Приставал. Я сказала, что никуда не пойду, даже имени не назвала, — это не поможет, наверное, но лучше, чем ничего, главное вовремя пригнуться, чтобы ничья рука не сгребла за светлые волосы, а то и врезала по скуле или губам — куда попадет, чтобы струя крови прокатилась по десне вниз, присолила чай. — Ты чего поводы даешь? Уже соседи шепчутся. Я тебе говорю: не водись ты с этими, а ты!.. — Ну пошло-поехало поколение, Люб, — фырчит за спиной матушки соседка, ее то ли Зинаидой звать, то ли Зоей — и не вспомнить, от всего лица только большие голубые глаза, накрашенные густо, как на свадьбу, и брови черные, тонкие, на изгиб. — Вот мы такими не были! Кто твою замуж-то возьмет? — Да она замуж и не пойдет, кому поломойка в жены нужна, — вторит давним отеческим словам, должно быть больно, но уже никак. — Не пойду. — Соглашается Лиза внезапно, разворачивая конфету. Суп в горло не лезет, дай бог сладость сунуть, может и пройдет, прокатится вниз прямо в желудок, пристынет к его стенкам. — Я потом в университет поступлю. Когда-нибудь. — Да кому ты там сдалась? — Не знаю. Сестринское дело ей нравится, когда нужно накладывать тугие швы, правда этому ещё их не учат, рано, но преподавательница, пожилая Валентина Сергеевна, конечно же все показала заранее, когда нужно промакивать чужую кровь, обратно выбеляя грязную кожу, когда нужно вводить в вену острую иглу, не промахнувшись, предварительно затянув жгут, а после расслабив, чтобы в ампулу набралось. На практику они ходили зимой, мыли полы, как санитарки, слушали байки врачей, глядели на важных интернов, таких умных и строгих, как-то вышедших покурить и вернувшихся с расквашенными лицами и гробовым молчанием на устах. — Вот моя дочка уже бухгалтером рабоает как полгода, — соседка Зинаида, шаркнула тапком, привлекая внимание. — Выучилась и сразу мужа нашла, съехала, мне теперь помогает, говорит, первого ждут. — Так ей сколько лет… — матушка покачала головой, кажется, недовольная. — А моей едва шестнадцать — вот, справили недавно, подарили ей эти ее альбомы, на, деточка, рисуй, не зря же в художественной от звонка до звонка! А она? И в худ. училище не пошла, не поехала, а мы с отцом так хотели! Хотя как же ее отпустить такую, а? — Рисовашки эти… Холсты б потом всю жизнь белила, ни гроша в кармане. Хотя и так, и эдак ни гроша. Лиза допила чай, вглядевшись в стекло окна за которым, кажется, жизнь проносилась быстрее птицы, утаскивая на хвосте зыбкие мечты, пока на фоне дружеская беседа перерастала в спор, скандал, топанье ног. — Я телевизор посмотрю? Там мультики идут. — И не доела… Ну надо же, барская душа, иди уже. — Отмахнулась мать, запирая входную дверь, что-то бормоча себе под нос. Отпуск у нее, как с куста свалившийся, а потому сломавшийся — неделю дома, вот и сердитая, хотя должны были с отцом в отпуск на эту неделю и уехать, почти билеты в Москву взяли на двоих, но тот едва вернулся с командировки, как тут же навесили ещё больше работы — и пропал Сергей Валентинович Стрельницкий на заводе своем, будто в воду канул, снова приходя под ночь. А может, у любовницы потерялся, кто б его разобрал. Лиза и не пыталась расплести этот живописный клубок, вместо этого включив телевизор кнопкой на корпусе и забившись в кресло, обняв какую-то подушку в белой в крапинку синюю наволочке, поджимая ноги к груди. — А рюкзак кто уберет, а? Я, что ли? — тюкнула будто по темечку клювом матушка, в комнату заглянув. — Я уберу, забыла. — Ты-то уберешь… — уполз голос в спальню, затихнув там на минут пять, но после зазвякав вновь — значит, из коридора вытянула Любовь телефон, и длинный шнурок его задрожал от напряжения потока слов. Лиза ее любила, и это было так странно, но совсем не тошно. Едкая строгость не казалась злой, редкий раньше подзатыльник превратился в неприятную обыденность постепенно, хоть отец ее не трогал — и на том спасибо, но иногда кричал так громко, что дрожали стены и казалось, что трясутся окна, хотя на самом деле это трусились колени. Девочкой, да и девушкой она была приличной и тихой, лишнего не говорящей, отчего даже в детстве ее потаскали знатно по врачам, уплатив конечно же колготками да икрой за молчание — чтоб не брякнул никто лишнего, будто у самих Стрельницких дома беда какая, надо же, больной ребенок, да ещё и первый, а впоследствии — единственный, как матушка ни старалась себе сына или дочь ещё подарить. Может, за это отец ее и не простил? А Лиза оказалась здоровой в меру, просто задумчивой скорее, может быть и излишне временами, зато научилась глотать слезы так, что не видно, будто выпивая за раз таблетку горького аспирина. Слова — это не больно. Да и ничто не больно, кажется. А на рынке было весело, что после — даже не вспомнилось, ну знакомство и знакомство, все одно без перспектив, кто будет с Универсамовскими да и прочими группировщиками общаться? Кто смелый такой? Чтобы потом вафлершей звали, как Светку зовут до сих пор из соседнего двора? Ее семье переехать пришлось, а ведь так дружили… и все одно город помнит, смеется в лицо. А на рынке было весело, многословно и никак одновременно, хоть деньги и пропали, которые можно было на платье отложить, но зато не зря, ещё б сходить, но это после, все равно не каждый день туда мошенники заглядывают, а так, через раз, чтобы не примелькаться, и всегда — разные, и почему раньше не подходила к ним? Сегодня, вот, кудрявый был, а завтра какой? А послезавтра? — Надо жить дружно, — нежно шепнул Кот Леопольд, обращаясь к зрителю, и Лиза зажмурилась, чтобы не видеть титров, не слушать разговоры матери через стенку, чтобы просто не быть. Поскорее бы утро.