Художественное

Дни ничем друг от друга не отличались, экзамен за экзаменом — все ползло своим чередом, больше не лез и тот парень, как соседка его назвала «Валерка из третьего подъезда», а мать вновь вышла на работу, возвращаясь теперь поздно, часов в восемь-девять, как положено, засиживаясь допоздна бухгалтершей на том же оружейном, что и отец, повадившийся с друзьями выпивать в темноте дорого обставленного кабинета даже не тайком — открыто. Лиза мыла полы в квартире как умела, следя за порядком, чтобы не ворчали, поливала цветы, тренировалась бинтовать запястья и пальцы, готовилась к экзаменам и даже сдавала их, последний вот остался, чиркала карандашиком лица прохожих, изредка выбираясь на воздух в закоулки детской площадки, чтобы не только с балкона глазеть, все одно родителям доложат, где была, чего уж корчиться, да и не десять же ей лет, плюсом не в сказке живет, чтобы, как принцесса, в башне сидеть. Видала «Универсамовских», ходивших на разборки, милицейские «бобики» тоже заползали иногда во дворы, подкрадывались, все надеялись хоть кого-то словить — без толку. — Опять там свое рисуешь, — подперла подбородок ладошками Маша, соседка на год старше, сейчас доучившаяся в десятом, чтобы точно пойти не в училище — в столь желанный пед, вызвоненная по телефону украдкой, чтобы не так тошно одной было сидеть на углу. — Сходила бы хоть в ДК разок, там такие танцы! И чего все только про эти танцы говорят? — Родители не пустят, — не стала увиливать Лиза, вырисовав ее нос с едва заметной горбинкой, темные глаза и изгиб густых, черных бровей. — Ты же знаешь. — А ты бы попыталась, как Катька — ночью босоножки в руки и… — И в домашнем по улице, да? Так она со своим и познакомилась, — помянула девушка, — теперь и не отвяжется, хотя лучше уж так. — Зато он ей каждую неделю — то жвачку, то конфетку, вчера вон тушь принес, а она и не сыплется с ресниц даже. Мне б кто такую подарил, да я бы… но не буду ж как она с Разъездовским встречаться! — виновато пробурчала Маша, закатывая глаза. — Даже за тушь. — И за колготки не будешь? — И за колготки не буду, не по-человечески это же, — мотнула та головой, заглянув наконец подруге в альбом. — Меня нарисовала? Похоже. Растешь, слушай! Только зачем тебе это умение в меде, а? На больных йодом сеточки фигурные рисовать? — и улыбнулась, присев рядом, отпив из стеклянной бутылки пенящегося от тряски в ладони лимонаду. Как они вообще заобщались?.. даже в одном классе не сидели, Лиза-то в «Б»-шках ходила, потому что в «А» места кончились, отец потом ругался страшно, а Маша едва до «В»-шек дотянулась, бабушка постаралась уж как могла. — Для души. — Сама девушка и не задумывалась, зачем ей это нужно, но нравилось ей изредка что-то начиркать или написать полупрозрачной акварелью, которую отец достал чуть ли не из Франции, выменяв на старенький телевизор, тогда ж, когда учиться начинала, ее дефицит был страшенный, нигде было не достать. — Ты же шьешь в свободное время? Вышиваешь даже, крестиком, как помню? А я вот. — Посмотреть-то хоть дай, — дернула подруга себе на колени альбом, пролистнув несколько страниц назад, не дождавшись даже молчаливого согласия. — Это мама твоя, да? — Ага. — И папу твоего вот вижу… о, дядя Толя! За баранкой, важный такой, ты когда его увидеть-то успела, затворница? — Маша рассмеялась, глядя на быстрые штрихи кончиком карандаша, дотертые ластиком. — Ты ж не ездишь нигде. А это что? — наткнулась она наконец на один из последних рисунков — сумку да щербатую улыбку. — Я такого не припомню. — Да так, увидела. — Лиза провела кончиком пальца по краю листа. — На рынке играли недавно в наперстки. — И как? Выиграла? — Если бы. Просто смотрела, — не стала она рассказывать лишнего, — там, говорят, даже на шапки зимой играют, я у мамы околицей спросила, она хоть поругалась, но рассказала. — А может, сходим? Вдруг интересное что… бабушка сказала мне еще весной, что там мошенники орудуют, людей обувают, но какая разница? Мы же не играть, — заискивающе глянула в глаза подруга, едва не смяв альбом, его пришлось осторожно вытянуть из ее цепких рук. — И мы ненадолго, теть Зина даже не увидит ничего! А твои все равно до ночи. — Только ненадолго. Не всегда ж с учебы — в дом, а из дома — на учебу, надо и честь знать, там, на рынке, в конце концов и хлеба можно купить или молока в дом, все полезно будет, жаль что припасено всего ничего — копеек тридцать, на дельное не хватит, и даже фарцовщик плюнет презрительно, товары отвернув. Лиза нырнула в подъезд, условившись с Машей через десять минут на том же месте встретиться, прижимая альбом к груди, подсчитывая ступеньку за ступенькой, перепрыгивая временами через одну-две, чтобы быстрее было. — Аккуратнее! — даже буркнула проходящая мимо женщина, чье лицо стало очередным мазком в памяти, совершенно никак в ней не отпечатавшись. То ли соседка, то ли чья-то гостья. Ключ скрипнул в замке, прощелкал внутри. Душная улица и прохлада лестничной клетки сменились равномерным теплом дома, скинутыми на пол босоножками, быстрыми шагами и тихим охом — битое кухонное стекло, не сулило ничего хорошего, только обломок кирпича одиноко лежал на полу посреди кружева осколков. Такое уже бывало, чай этаж второй, не четвертый даже, чтобы точно никто не дотянулся, а про то, что здесь начальники живут, уже чуть ли не каждый первый наслышан, считай всю жизнь здесь, даже обворованы бывали разок. А делать что?.. — Потом разберусь, — Лиза подумала вслух и двинулась в свою комнату, не забыв притворить входную дверь, шустро стянув домашнее платье на ходу через голову, чтобы выбрать чего понаряднее — юбку безразлично-розового цвета, не яркого, а пастельного, рубашку с коротким рукавом. Дефицит не дефицит, а получше прочих вариантов. Гардероб у нее был так себе, выбран не самостоятельно, но с любовью из того, что было в магазинах, комиссионках, на чужих руках. Еще осталась в нем школьная одежда, белый фартук для праздников, несколько платьев, одно даже красное в клеточку-решеточку, самое любимое, добавились и брючные костюмы, и сестринские халат, который девушка гладила старательно почти каждый вечер, боясь только одного — ткань подпалить, ведь второй такой не купят. На шею — цепочку без кулона, чтобы была, не серебро, обычный металл, им однажды ей в лицо швырнули с криком, что как так, золотых серег не носит, ушей не колет, а какую-то «хрень дешевую» нацепила. — Ну ты торомознутая, я тебя уже заждалась, — фыркнула Маша, тоже в шортах, только сверху она нацепила поверх белой майки кофту розовую в белый круг, и где такую ее бабушка только нашла?.. по каким соседям достала? — Окно разбили опять, — Лиза поиграла в кармане копейками, наскребла таки по всей своей комнате чуть больше рубля, чтоб хоть конфет к чаю купить. Или проиграть. Тут уж как повезет. — Ругаться будут? Может не пойдем тогда, — подруга испуганно глянула на нее, но настойчиво потянула вперед, подальше от шумной детской площадки, по которой как носились вовсю дети, так и продолжили носиться — малы были еще, не трогал их никто… пока, — если плохо будет? — Будет плохо все равно, пошли уже, — не стала поддаваться на отворот девушка, оглядевшись мельком, не слушает ли кто? — Хоть куплю чего, печенья там… экзамен завтра, вкуснее готовиться будет. — А по чему экзамен? — Не знаю, — отшутилась Лиза спешно, чтобы не поминать вслух анатомию лишний раз. — Ты лучше скажи, как сама поступать будешь, уже вон — экзамены на носу, я слышала, очереди отсюда — и до обеда в твой пед. — Да уж сдам… там вступительные: математика, русский! Если не придерется никто, так хоть на тройки и напишу, может хватит? — шмыгнула Маша носом, отведя взгляд — не хотела признаваться, что все сроки уже давно пропущены, наверстать не успеет, остается только догонять, пытаться запрыгнуть в последний вагон поезда, но как тут успеть, если в Доме Культуры дискотеки крутят? — Тебе точно хватит. Вдвоем идти было веселее, и хоть в толпе лица все так же мазались, девушка иногда выцепляла какие-то маловажные детали. Вон с чайником в руке мужик идет, значит группировщик, и что здесь забыл?.. а сам-то прилично выглядит, только бритый как серпом и бровь посечена. Деревья зеленились, улицы посмеивались, кто-то тащился уже домой, попивая из коричневой бутылки пиво, вальяжно куря при этом. Здесь почти все курили, если просто не сказать, что все, и даже Машу бабушка как-то словила с подружками за гаражами, тогда хорошенько на нее накричав… Лизу эта гадкая привычка миновала, ее не слишком уж интересовало трепать здоровье, хотя Наташа из группы и цыкала языком, что вовсе это и не вредно, даже полезно — легкие, значит, расширяются. — Ага-да, — кивала девушка в ответ, но сама — ни-ни. — Вот тебе и рынок… и где там стояли, а? Их что, сегодня нет? — обиженно щебетнула подруга, не завидев вдалеке ни толпы, ни зрелищ, немудрено — еще день ясный, солнце на горизонте только в путь, полиция хоть и не ездит, но все равно приглядывает будь здоров. — Там и стояли, — наспех ткнула Лиза на один из пятачков асфальта, как запомнила. — А сегодня и правда нет. «Ну, не судьба, значит». — Пойдем тогда просто походим, — Маша потянула ее за запястье куда-то вдоль самовоздвигнутых рядков. — Можно до Приволжского смотаться, но он крытый и оттуда гоняют, не дай бог еще цыгане нас своруют, меня бабушка все пугает, — фыркнула она, быстро шагая. — Так может в ДК сегодня съездим? Ты вон какая красивая. Раз выбрались. — Нет. Иногда приходилось не говорить — отрезать, это было неприятно, но необходимо, почти игриво и потише, чтобы старые раны не взрезать, не вскрыть, не промыть спиртом. Когда получалось, когда — нет. — Почему? Все туда так попасть хотят, а ты сторонишься. Что, родители наругают? Ну так ты всего на раз, на раз ведь можно? Даже и не с мальчиками танцевать, а просто, — подруга хлопнула накрашенными глазами пару раз, стискивая зубы от обиды, и согласиться с ней казалось решением логичным, но… — хоть бы и с девочками, со мной в конце концов! — Нет. Я не хочу, чтобы на меня смотрели лишний раз, не дай бог еще то же, что и со Светой случится, да и с Катей тоже, — Лиза загляделась на кулек с карамельками за полтора рубля, неловко переминувшись с ноги на ногу, но говорить не переставая: — Или и того хуже. Убьют. — Ты что такое говоришь! — тут же ахнула Маша, оттянув ее за руку дальше, не давая присмотреться, выбрать. — Если сама не захочешь, то… мне девчонки говорили, что Лена сказала, а она с «Универсамовским» ходит, не помню, как его… хорошо хоть не с Лампой, — явно пошутила она, улыбнувшись задорно, но впервые оказалась непонятой. — Что не страшно совсем, и хоть защита есть, тушь опять же, а может и шапку норковую подарят. А уж если постарше, то и шубу. — А Лампа это кто? — Да так, мальчик один из шестого, бойкий такой, что он там только забыл, какие ему разборки? Он мне по плечико. — Поняла. Ты же сама за тушь не хочешь встречаться, а тут уже и за шапку собралась, у меня и без них этой туши и шапок, а толку? Вот и сижу в туши и ни с чем, лучше кого нормального найти, чем там с ворами и бандитами плясать, — отрезала Лиза, зажмурившись на пару секунд, ощущая жгучую, холодную злость, поднявшуюся в груди. Это было даже не родительское мнение, вбитое тремя гвоздями в грудь и четвертым в лоб. — Хоть жить дольше будешь. Шакалята, зверята, маленькие хищники, сбивающиеся в стаи. Их боялись, ненавидели, уважали. Они били окна, грабили людей, воровали из магазинов и комиссионок. И с такими — дружить? Жить на одной улице? Танцевать в кругу? Все можно, если понадобится — нужно, интерес-то у нее и самой есть, терпкий, спокойный, как черный чай, исследовательский, как у наблюдателя за дикими животными, но признаваться в этом смысла нет — разнесут быстро, будто птички на хвостиках, а потом — хоть вешайся, обобьют порог, родителей сведут с ума звонками, а те после уже и ее вздернут на телефонном шнуре. Незавидная смерть за пару слов. — Просто с жиру бесишься, — как плюнула Маша, аж рукой дернув, чтобы отпустила. — Родители в начальники выбились, а у меня нет их, ясно? И не было никогда. Тебе-то дорожку постелют, а мне? Даже на конфеты дешманские денег нет. — У меня тоже нет, с обедов собираю. И дорожки не будет, никто не вступится, закинут по распределению, — Лиза отпустила ее спокойно и мягко, не стала держать, поняла чужую злость, бессильную и беспощадную, распахнутую капканом под ногами, не вступить бы. — Уеду в деревню и с концами, если мужа после учебы не найду. Думаешь, хочется? — Ну так я тебе и говорю, где защиты искать! — и вновь ухватилась за запястье покрепче, ведя теперь от рынка дальше, чтобы не слышал никто, по улице, заглядывая в лицо большими, темными глазами сбоку, будто согласия ища. Она была красивой, на полголовы ниже, сложенной крепче, не «бацильной», а даже наоборот — с активной мимикой. Она была улыбчивой, в меру бойкой, с крашеными в черный дешевой тушью ресницами, пахнущая все той же «Красной Москвой», которую, кажется, обожала вся Казань, даже матушка ей не гнушалась прыснуться, хоть и имела пару флакончиков французских духов по сорок рублей в арсенале. — Чтобы меня потом с ним убили? Или ему голову прошили арматурой на моих глазах? — Девушка позволила чуть ли не тащить себя, идя быстро, но аккуратно, лишь бы не споткнуться, а то опять лодыжка будет ныть, свернутая бесчисленное количество раз. Почему ты не понимаешь? — А если не убьют? И не прошьют? А может, через пару лет здесь вообще милиции и комсомола этого блядского не останется? — ругнулась Маша, вдруг остановившись, схватив подругу за обе руки, когда людей вокруг не осталось, только высушенный солнцем асфальт, и тогда Лиза впервые поняла, ощутила всеми фибрами души, как той на самом деле страшно. У нее ж ни денег, ни угла, ни ума, чтобы махинации вертеть, ни смысла в жизни, она бы и в наперстки поверила, душу б проиграла, если бы кто на ухо шепнул, что вот оно — счастье. А что сказать теперь? Как ответить? Только стиснуть зубы, задержав дыхание, и шепнуть, чтобы только она услышала, когда мысль наконец протиснется: — Я не знаю, что будет. Бродить по улицам после такого разговора оказалось так себе, даже вдвоем, не то что страшно, красть у них нечего, двоих в машину и не затащить так легко, убегут, но все одно — неприятно, жутко, некем отмахнуться. Спросит какой прохожий: «С кем ходишь?» И не придумать никого, воображаемого рыцаря из листьев не склеить, соврать — все равно что себе подписать приговор, не дай бог еще совпадет кличка с кем из живых. Это возвращение было не как с учебы домой, оно скорее напоминало побег. Веселый поход на рынок превратился в тягостный путь в сторону дома, будто наконец-то сбросил обличие шута и балагура, явив дьвольский лик родной Казани во всей красе. — Может, еще посидим? — Лиза коснулась плеча подруги, подведя ее к самой двери, навскидку пытаясь понять, сколько времени-то сейчас? Часа четыре есть? Или уже шесть? Пора ли домой? Или еще можно немного посидеть опасливо, надеясь в случае угрозы юркнуть в спасительный подъезд? — Даже и просто, хоть молча. — Да ну тебя. Давай завтра встретимся, а то тошно совсем, все настроение испортила, — теперь молчаливая и даже излишне печальная, Маша все же обняла ее, неловко тиранув ладонью по спине, после спешно унесясь прочь, в темноту лестничных переплетов, кажется, забирая с собой остатки хорошей погоды — вот и дождь начал накрапывать, но домой насовсем идти не хотелось, делать там было нечего, наверняка еще б кухню скоро залило… Лучше посидеть, переждать даже если и не на площадке, так хоть и в тени козырька, прихватив альбом с простым карандашом на пару, чтобы почиркать голубей с воробьями, если не людей — эта идея показалась не такой уж отвратной. На пороге только вспомнилось — не купила ни конфет, ни печенья, запамятовала, из колеи выбитая мыслями да разговором, напомнили об этом почему-то не запахи, а зеленые стенки подъезда и ключи, шуршащие в замочной скважине, похрустывающие, как те же вафли. Может, еще и одеться потеплее? Тогда уж лучше и зонт взять. Хотя нет, он лишним будет, еще улетит, подхваченный порывом ветра. Протерев мельком пол и собрав осколки в мусорное ведро, все одно разбираться никто не будет, вызовут ремонт да и все, Лиза выглянула в окно, стараясь не порезаться об острые грани пальцами, предварительно нацепив и серые тапки, чтобы не попала какая крошка в стопу — научилась уже, помог горький опыт, даром что теперь и зашиться сама смогла бы, и рану промыть да обработать, хоть какой-то толк от образования, столь желанного и нет. Даже отец про это как-то упомянул, про толк, уничижительно, но все же. Телефон уныло звенькнул в коридоре, и девушка неспешно подхватила трубку, прижав ее щекой к плечу, коротко то ли спросив, то ли подав знак, цепляясь за лямку рюкзака: — Алло? — Я тебе звонила с полчаса назад, ты где была? — послышался голос матушки, еще не гневный, но уже сердитый, как рывок наждачки по коже. — Хлеба купи сходи, раз все одно где-то шастаешь, а потом быстро домой! Отец сегодня раньше вернется, его не зли, у нас там проверка была. Целую. — Хорошо. — Прикрыв глаза, Лиза хотела было сказать что-то еще, но нарвалась только на заунывные гудки. — Ладно. Раньше, значит. Небось еще и без настроения… может, поддатый, а может и трезвый, не все ли равно? Накинув на плечи ветровку, девушка сунула в рюкзак альбом, полная решимости все же посидеть хотя бы на лестнице снаружи подъезда пять минут, затем взяв и сорок копеек из общей копилки в серванте, чтобы не тратить свои. Улица встретила мокротой, будто кто-то плюнул в лицо, и слабым ветром, бьющим в щеки, хорошо что оделась потеплее, а то б продрогла до костей. До хлебного киоска было метров сто, он находился прямо во дворе, а потому удалось добежать и без зонта, только под козырьком в сантиметров двадцать замерев, чтобы пронаблюдать за чьими-то шустрыми подтягиваниями на турнике. И не скользко же?.. — Одну булку, пожалуйста. — Сорок копеек, — продавщица в забавном синем колпачке, будто только что с витрины, передала товар Лизе в руки, и та, обменяв на него деньги, сунула хлеб в безопасное от дождя место, теперь моча спину. — А откуда такой рюкзак взяла? Все спросить хотела. И цвет красивый еще — розовый, такого днем с огнем не сыщешь у нас. — Родители купили давно, он старый уже. Сейчас, кажется, их в ателье шьют. — Увиливать не захотелось. — Учебники удобно носить. — Цену только озвучивать было тошно, двадцать пять рублей, на эти деньги можно было пару кассет купить или жить с половину месяца в одного, ужавшись донельзя. — А ты в каком классе-то, Лиз? Я чет запамятовала. — В меде уже, кончилась школа, — несмотря на накрапывающий дождь, под козырьком пустого от привычной толпы киоска стоять было даже уютно, говорилось легко, — не в институте, если что — в училище. — А чего в училище-то пошла? Посидела бы еще годик за партой, родителей б порадовала. — Надоело, — а вот здесь пришлось извернуться, неловко улыбнувшись, чтобы лишнего не сболтнуть, как раз кто-то уже и сбоку встрял, протягивая продавщице на широкой ладони с узловатыми, длинными пальцами копейки. Запахло одеколоном, то ли «Белой ночью», то ли «Ленинградом», но второго было уже нигде не сыскать — выпускать прекратили десятилетие как, однако стойкий запах в памяти Лизы отчего-то остался, быть может потому, что отец его больно любил? Кто бы знал. — Мне белого, мадам, — сухо и дымно сказало чуть выше, а сигарета из чужого рта ушла в пальцы, отставленная в сторону, нарочито — подальше, будто не все равно. Почему-то это прозвучало знакомо и скрутило поджилки. Надо же, как свезлось — шастали на рынок, искали наперсточников, а достаточно было просто по двору прогуляться, всмотревшись чуть ли не в окна, правда скорее в лица, но не суть. Да и рубашка на нем та же, что и в тот вечер, черная, под ней — майка, белая, ее видно сквозь прорезь расстегнутых пуговиц. Лиза не запомнила вроде бы и лица, но в то же время память услужливо подбросила недавний образ с щербинкой меж зубов и эмоциональными, продольными морщинами на лбу: на, мол, ешь. — Спасибо, теть Ларис, я пойду, — кивнула она сухо, не на цыпочках, привычно твердо отпрянув, чтобы не всматриваться лишний раз — нечего на мошенников вблизи любоваться, тем более на таких. — Ты заглядывай! И маме привет, — продавщица уже сунула покупателю такую же, как и ей до этого, буханку, и он перехватил ее под мышку, вновь затянувшись сигаретой, но девушка ничего, казалось, не слышала, балансируя где-то на краю собственного сознания, пытаясь собрать в кучку рассыпающиеся мысли, бредя вдоль поребрика в сторону подъезда. Здесь живет. А давно? — Загляну, обязательно, — Лиза буркнула себе под нос запоздалый ответ и брякнулась на ступеньку, вытягивая из рюкзака, уложенного на колени, альбом, пока моросить не начало настолько, чтоб страницы потекли или вымокли вдоль и поперек, вновь возвращаясь к той самой странице, на которой из всех набросков только то ли улыбка, то ли ухмылка и — сумка. Теперь хоть издалека можно было б подсмотреть, но и сбоку, когда глянула искоса и в упор, вышло показательно. Вырисовался сам по себе плавный угол челюсти, темные, как у Маши, глаза, но — уже, они были блестящими, как те же осколки стекла на кухне, и даже ясно привиделось, что у обычных людей не бывает таких зрачков, такого взгляда — настороженного, зажатого внутренней пружиной. А когда в упор такие глаза смотрят не как на рынке, играючи, а по-настоящему, действительно должно быть страшно? — Ты чего сидишь тут? — спросил кто-то сверху, и Лиза едва ли успела понять, кто с ней говорит — отец уже дернул за шиворот, нависнув, будто чудовище, вынырнувшее из-за стены дождя, и когда только погода так успела испортиться? — Простынешь, дура, еще и хлеб замочишь. И где он, кстати? — В рюкзаке. В подъезд ее втащили грубо, как собаку, а дверь следом с хлопком закрылась, будто навсегда отрезая трогающую кости улицу. Может, так и надо. Может, так и должно быть. — Как дела на работе?