Нет

До дома Лиза дошла в потемках, открыв дверь своим ключом, уже зная, что отец должен быть в квартире и только ее все ждут. Не прогадала — он смотрел телевизор в зале, какие-то новости, попивая из граненого стакана облепиховый морс, пока матушка стояла в пороге с телефоном в руках. — Пока, Шур, завтра перезвоню, — брякнула, вешая трубку, чтобы тут же переключиться на дочь: — Ты где была? Почему так поздно? — На рынке драка была, я пешком до дома шла, испугалась, — девушка сняла ветровку, повесив ее на крючок. — Милиция приехала, но никого не поймали, не успели. — Зачем же ты в таком состоянии пешком? — Нормальное у меня состояние, — Лиза пожала плечами, направившись в сторону кухни, не забыв снять босоножки и привычно уложить на тумбу рюкзак. — Я себе супу налью, ты иди, отдыхай, вы же кино там смотрите или еще что. — А со мной поздороваться не хочешь? — громогласно рявкнуло сзади, остановив. — Добрый вечер, — сказала она, не оборачиваясь, так и застыв статуэткой посреди коридора, всматриваясь в дверь ванной комнаты. — Как дела на работе? Все хорошо? — слова друг с другом не сложились, прозвучали разрозненно и плоско. — Рада, что ты дома. — Подойди, поговорим, как поешь. — Отец допил залпом. — Подойду, — девушка сглотнула, наконец добравшись до холодильника, вынув из него кастрюлю с цветочным узором. Голода она на самом деле не чувствовала, а потому налила себе совсем немного, едва ли половину тарелки, попутно прихватив из ящика ложку. Вылила после в ковшик, поставила на плитку, подогрела. Вместо морса плеснула в стакан чаю, не добавляя сахар, и села за стол, уныло ковырнув кусочек картофеля кончиком ложки. Перед глазами все еще стояла картина из разлитой по асфальту крови и чьего-то сломанного носа. Аппетиту это не способствовало. — Ты скоро там?! — спросило из зала, будто дыхнуло огнем. — Я скоро. — просто ответила Лиза, вылив нетронутый суп обратно в кастрюлю и закрыв холодильник. — Уже иду. Она опустилась на край кресла, потом забралась внутрь, поджав ноги, глядя на отца в упор. И чем он так нравился ей в детстве? Почему казался таким сильным, храбрым и смелым? Что же в нем поменялось с течением времени? Что произошло? Почему светлый ореол померк, сменился всепоглощающей тьмой, злыми тенями, опустевшим взглядом льдистых голубых глаз? — Тебя на рынке видели. Ты в наперстки играла. Сердце пропустило удар. — Я тебя как воспитывал? — спросил, смотря так, будто вот-вот кинется. — Я тебя игроком воспитывал, да? Лудоманкой? — Это было один раз. Я играла на тридцать копеек. — Лиза пожала плечами безразлично. Страх убивает. Слезы — придушивают. Держаться нужно до конца, не выказывать эмоций, не проявлять слабость. Скандала не избежать, но можно принять его с честью, избежать открытого проигрыша, в любом случае неизбежного. — Ты в своем уме вообще? — отец скрипнул зубами. — Идиотка! — Серёж, не надо, — матушка тиранулась боком о дверной косяк, проходя в комнату, — она всего один раз и больше не будет, правда ведь? — внезапно жалостливая, она своим поведением только напрягла, вынудила занервничать ещё больше, хотя девушка уже знала, что родительница ее все же мягче, добрее, аккуратнее в словах, когда не плачет и не воет от бессилия. — Скоро вещи будет выносить, ты понимаешь, нет? Посмотри внимательно, шкатулки свои проверь, вдруг уже последнее в комиссионку сдала! — конфликт продолжил разворачиваться, становясь все глубже, резче. — Я сыграла один раз, больше не буду, мне было интересно в этом поучаствовать. Кто тебе вообще сказал? — Лиза вскинулась, посмотрев в упор. — Не с работы же? На заводе все в одно время работу заканчивают, а отпуска дома не проводят — моветон. Так кто тебе сказал? — Сволочь, — догадалась матушка, схватившись за стакан. — Ты тему не переводи, какая тебе разница? Люб, не лезь! — отец ухватил ее за руку посильнее, и женщина вскрикнула, разжав пальцы. По полу рассыпались стеклянные осколки с отзвуками колокольного звона. Подметать придется… — На кого ты опять нас променял, а?.. — прошипела сквозь зубы родительница отчетливо, будто плюнула. — На какую суку на этот раз? Пока дочь чуть ли не больнице?.. что, Верка из десятого пальчиком поманила — и все? И нахрен семью, да? И двадцать лет жизни пропади пропадом, да, Сереж? — Заметь, не в больнице она — это первое. А второе — даже заболела по собственной прихоти, никто за волосы в подъезд не тащил! — Ненавижу. — Матушка саданула отцу по лицу раскрытой ладонью, и тот ухватил ее за шею, отталкивая прочь, в сторону шепчущего новости телевизора, будто боясь ударить напрямую при дочери, поднявшись со своего кресла. — Ты этого добивалась? — Спросил, посмотрев прямо на Лизу, все ещё изучавшую взглядом ребристые осколки не стакана — собственного детства, если так подумать. Она взгляда не перевела, только неопределенно рукой что-то показав, махнув распахнутыми пальцами. — Поздравляю. Добилась! — Это не я маме изменяю. Не боишься, что люди скажут? Девушка тоже поднялась, болезненно высокая, ещё больше похудевшая во время ангины, осунувшаяся, похожая на белесую шпалу без выраженных черт лица, она была ненамного выше отца, но все же могла позволить себе глядеть на него сверху-вниз не приподнимаясь на носки. Решали не сантиметры — что-то большее, еще не ощутимое до конца. — И что она там делала? На рынке? Если меня увидела в самом центре толпы? Может, подставной была? — Лиза продвинулась мимо, и в это самое мгновение ее ухватили за воротник. — Или и сама играла? — Ты у меня уже вот где сидишь, — родитель ткнул себя свободной рукой в кадык, резко дочь за плечо оттолкнув, чудом не в сервант. Она свалилась под телевизор рядом с хнычущей матерью. Отец ушел быстро, будто сбежал, даже не переменив одежды, только взяв с собой портфель да переобувшись, и от этого все действия его только продолжили собой напоминать заранее спланированную акцию, выбитое разрешение на право силы, которым не грех воспользоваться, спровоцировали же. На этот раз звать соседку Лиза не стала, не время еще было, сама родительницу в спальню отвела, дав ей таблетку валерьянки и недолго посидев у постели, сложив голову на край подушки. Было тошно, больно и обидно. — …он же такой хороший раньше был, — сказала матушка, всхлипывая, смотря в ответ так обиженно и печельно, — с красным дипломом институт закончил, школу с медалью. — Был да сплыл, — срезюмировала девушка устало, сидя на коленях у изголовья кровати, будто собираясь исповедоваться, — ничего страшного, вернётся ещё, ты же знаешь. Всегда возвращается. Ещё цветов принесет, уверена… Напомни, какие любишь? Лилии? — И правда — лилии люблю, — шмыгнула матушка носом. — Белые. Чтобы как на свадьбе. Они поженились в двадцать лет, едва выпустившись, практически освободившись с мест обучения, такие забавные, молодые и счастливые. Квартиру получили от завода, куда работать пошли вместе по распределению, карьеры сделали, каждый свою, родили дочь. Но не сумели удержать отношения, сумев оставить под конец целым только хлипкий фасад, нуждающийся в каждодневной покраске. То, что Сергей Валентинович Стрельницкий гуляет, знал если не каждый первый, то каждый второй. То, что Любовь Васильевна Стрельницкая изводится вся, пытаясь брак сохранить, знал каждый. О том, что Лиза Сергеевна Стрельницкая страшно устала и хочет просто немного отдохнуть в тишине, без скандалов, претензий и беспочвенных обвинений, не знал никто. — Алло? — позвонила, кажется, под ночь, дождавшись, пока матушка уснет, несколько раз прокрутив диск телефона, сбившись даже единожды и бросив трубку, косясь на номер на альбомной странице, стараясь и не дышать лишний раз, будто чтобы не спугнуть. — Алло? — спросили с той стороны спустя несколько гудков, явно спьяну. — Кто звонит? — Это Лиза. — А, ты… не сегодня давай, — то ли усмехнулись, то ли оскалились, царапнув слух, услышав знакомое имя. Узнал, значит. — Я завтра зайду? Ненадолго. — Ей, как птице, вдруг вырваться захотелось из душной клетки квартиры, хотя бы на мгновение почувствовать что-то, кроме томительного ожидания удара или всепоглощающей тоски, съедающей внутренности. — Пожалуйста. — Попросилась, прикрыв глаза, уже чувствуя — это почти ритуал, без него не выйдет разговора. — Ага. От головы прихвати чего. — Смилостивился Кощей безучастно, хотя мог бы и честно сказать, что нужно сразу брать от похмелья. — Прихвачу. Звонок сбросили, короткие гудки пару раз стукнули по уху. Нарисованная на листе улыбка, перечеркнутая несколькими цифрами, сказала сама за себя — Лиза все же сдалась, пускай даже и не отцу, его «атаку» она выдержала с солдатской стойкостью, а вот наперсточник, знающий ее, казалось, вдоль и поперек, хотя откуда бы, всего парой слов сумел сделать то, чего родитель целой тирадой не добился — выкропил из зелёных глаз горячие слезы. Одиноко как-то вдруг стало. Пусто. Девушка знала, что там ее не ждут, не надеялась даже, и реакции какой-либо не ожидала, в общем-то, хотя если быть честной — думала, что или трубку не возьмут, или сразу отбреют. А ее вдруг пригласили. Не сегодня — завтра приходи. Так просто, однозначно и понятно, как черным по белому написано. Без спора, крика, скандала. Хочешь? Ступай. Только анальгин с собой возьми. Лиза прибрала в рюкзак несколько блистеров разных таблеток, зачем-то сунула и перекись с ватными дисками, тетрадку по медицине тоже взяла, предварительно пролистав. Несколько портретов… быстрые, лёгкие эмоции, запечатлённые в карандаше. Единственная радость сейчас. Узнали бы родители, с кем она якшается — убили бы на месте, не смогли бы простить, точно бы в больницу Бехтерева отправили, что на улице Волково. Чтобы дочь их, какая-никакая, но своя, звонила мрачным вечером, прячась в коридоре… и кому? Мошеннику, наперсточнику, страшному человеку. Татуировок у Кощея было много, и девушка каждую смогла глазами срисовать, но что они означали? Какой бессменный символизм был сокрыт в этих грубых наколках? Можно было только догадываться, сидя на своей постели с альбомом в руках. А если номер увидит кто?.. — Вот для чего ты так написал. — Лиза рванула лист на себя, будто выгрызая, выдергивая набор цифр, чтобы запрятать во внутренний карман рюкзака. Никаких портретов, никаких следов. Тогда подвязаться не выйдет. Она обеспечит ему безопасность, ей не сложно, и даже не попросит ничего взамен, просить — это не всегда про нее. До половины третьего девушка рисовала, лениво чиркая карандашом то тонкие, то толстые линии неровных штриховок на эскизе паука, плетующего свою паутину. Не удержалась, зарисовала отчётливо запомнившуюся татуировку, а потом упрятала в стол. До поры. Утром встала, матушку будить не стала попусту, закипятив чай и сделав себе пару бутербродов с «докторской» и сыром на белом хлебе без масла. Вышло невкусно и пресно, но шоколадная конфета все сгладила. — Тебе на работу пора, — ткнула наконец родительнице в плечо ладонью, опустившись на пол у изголовья кровати. — Мам? — …я сейчас, — шепнула та, отвернувшись на другой бок. Хорошо. Спорить смысла не было, да и не хотелось время тратить, а потому Лиза только снова протянулась к телефону, механически набрав ненавистный, но столь необходимый номер: — Алло? Зинаида Алексеевна, здравствуйте, можете прийти, пожалуйста? Маме поговорить надо с кем-то, ей очень плохо, а мне на учебу пора. Она звонила соседке нечасто, примерно раз-два в полгода, но этим летом все пошло не так, и вышло уже четыре беспокойства за пару месяцев — рекорд, не иначе. Совсем отец взбесился с этой ее учебой. Сил в теле не прибавилось, и до учебы пришлось ехать на автобусе, прижимаясь щекой к прозрачному стеклу, прикрывая глаза, будто в полудрёме. Когда неподалеку послышался шум, Лиза только успела вздрогнуть, а после окошко треснуло, рассыпалось, шарахнутное кирпичом, пролетевшим прямо перед лицом, будто в замедленной съемке. Женщины закричали, повскакивали с мест, в распахнутые двери ломанулось несколько парней. — Едь! — крикнули они в один голос, а следом полетели ещё кирпичи, камни, шарики из-под подшипников. Похоже, «с Добрым утром» сделали — то бишь вторглись на чужую территорию, но почему-то огребли сами. Девушка тиранула посекшуюся щеку, ощутив под пальцами ровный, кропящий багровым разрез, будто столовым ножиком. Боль пришла немногим позже, когда на сидение рядом плюхнулся один из убегавших — мутное пятно. До училища оставалась пара остановок. — Ты напугалась, что ли? — привязался парень мгновенно, попытавшись заглянуть ей в лицо. — Ого, да у тебя кровь, как я посмотрю. Хочешь, помогу? У меня и пластырь найдется. — Не хочу. Не напугалась. — Лиза только головой мотнула, все ещё не отнимая пальцев от пореза. — Серый, оставь девчонку! — осадил своего товарища один из группировщиков, что был явно постарше. — Сюда иди. — Приказал почти, рыкнул грубым тоном, и место рядом вновь освободилось. Теперь в автобусе дул приятный летний ветерок, несущий с собой только засуху и запах песка вперемешку со свежей листвой. — Да не трогал я ее, — прошипел парень, косясь на вновь прикорнувшую светловолосую, что не стала заботиться о своей травме, вместо этого предпочтя подремать ещё немного, чтобы затем умыться в туалете училища и сбрызнуться перекисью. Соня не появилась и сегодня, Юли с Ниной тоже не было, ряды студенток редели, сокращались, скукоживались вполовину. Преподавательница сегодня была новая — Катерина Павловна, высокая и худая, прямо как сама Лиза, она показывала, как правильно измерять давление, диктовала, что делать, если болит или ноет голова. — Сначала давление мы измеряем. Если человек не гипертоник и гипотоник, то при головной боли лучшее лекарство в вашей аптечке — это анальгин. — Она дождалась, пока девочки все запишут. — Это в случае, если давление — сто двадцать на восемьдесят. Если у человека обычного давление ниже установленного показателя и нет признаков иных травм — пьем что? — Цитрамон, — послышался голос с задней парты. — Правильно, Цитрамон. Если же давление выше установленной нормы, то что мы пьем? — Но-шпу, — Лиза неловко подняла руку. — Дротаверин. — Еще и поправила себя правильным названием, нащупав его в памяти. — Верно. Я думаю, у каждой из вас это лекарство есть в аптечке, — согласилась преподавательница, коротко кивнув, спокойно продолжив: — Если же давление у пациента пониженное, оно может варьироваться в среднем от восьмидесяти на сорок до ста на шестьдесят, но бывают и исключения. Влияние магнитных волн и полей, погоды и неврозов, заболеваний — все это складывалось, суммировалось в показатель, указываемый кончиком стрелки механического тонометра. Девушка нацепила себе на левое предплечье жесткий «рукав», зажав под ним плашку фонендоскопа, после надавив на «грушу» несколько раз, нагоняя воздух в манжету, пока не стало совсем туго под тканью, затем начала медленно выпускать все нагнанное, приоткрыв клапан, смотря на колебания цифр и прислушиваясь к равномерным сердечным толчкам в наушниках. — Восемьдесят пять на сорок три, — шепнула, посмотрев на преподавательницу. — Сколько? Давай я измерю, ты, наверное ошиблась. — Екатерина Павловна взялась за тонометр, но результат получила такой же неутешительный: — Восемьдесят три на сорок. Ты после болезни? Твоя мама звонила, я помню. — После болезни, да. — Сходи в больницу, это может быть признаком миокардита. Бледность кожных покровов, пониженное давление, слабость. Голова не болит? Не тошнит? — Не тошнит, температура обычная — тоже сниженная, я всегда такая — генетика. — Лиза едва заметно улыбнулась, снимая манжету с руки. — Боли в грудной клетки локализованной нет и не наблюдается, — продолжила она, проведя пальцами у себя по груди, будто щупая. — Бессимптомный может быть, с таким не шутят. Постарайся хотя бы не нервничать и спортом до конца лета — ни-ни, хорошо? — преподавательница дождалась кивка, двинувшись дальше. Позаботилась. Хотя не была обязана. Под конец занятия в кабинет зашли, коротко кивнув, пара милиционеров, а за ними следом — бледная, как бумага, директриса. — Девочки, отвлекись на секунду, пожалуйста, вас попросят выйти в коридор и ответить на несколько вопросов, это много времени не займет, — сказала она, придерживаясь за дверной косяк, и даже лишних вопросов не понадобилось, чтобы понять — случилась беда. Только с кем и какая именно? — Что произошло, Надежда Геннадьевна? — спросила Екатерина Павловна, обернувшись. — Это много времени не займет, можно Вас на пару вопросов? — переменил тему милиционер с короткими светлыми волосами, даже не снявший головного убора, но держащий в руках небольшую папку. — Можно, конечно. — …серьезное что-то, — сказал кто-то с ряда у окна неуверенно, когда преподавательница вышла, а дверь закрылась, затем спросив: — Может, опять погром где? Предупреждают?.. я слышала, вчера около Дома Молодежи подрались. — Да не похоже… — ответили тут же с задней парты, — почему тогда директорша бледная такая? — Наверное, кто-то из наших был. Сегодня вон ни Юли, ни Нины, ни Лены нет. Выходили в коридор по одной, по очереди, вызываясь пофамильно и стараясь сохранять спокойствие. Возвращались в молчании, кто-то даже и в слезах, и у Лизы внутри все сжалось — подобралось когтями к самому горлу злое, неправильное осознание, которое еще со времени болезни она пыталась отогнать, спрятать поглубже в грудную клетку. Неужели сны и правда бывают вещими? Наконец, вызвали и ее, неуверенную и совсем затихшую, наслушавшуюся всхлипываний Екатерины Павловны и замолкших девчонок, не задавших больше ни единого вопроса. Кабинет утонул в гротескном молчании. — Вы с Шакировой Софией Айратовной хорошо общались? Нет. Только не это. — Как знакомые… подруги даже, наверное, я провожала ее пару раз, но не виделись уже как… почти две недели, кажется, я заболела сильно, сокурсницы подтвердят. А телефона у Сони нет, позвонить никак, — девушка заговорила неестественно быстро, даже как-то непривычно для себя, сжав левую руку в кулак. Пожалуйста. — Ходила она куда? С кем общалась? — чиркнули что-то на бумажном лице. — Имена, фамилии? — Я не знаю, она же из общежития, мы почти и не говорили об этом. В магазин, в ДК… в ДК «Урицкого» она ходила, — Лиза покачнулась, оперевшись спиной о стену, клоня голову — вдруг стало тяжело дышать, в груди забилось быстро-быстро, невпопад, — парень у нее был. Пожениться собирались. — А парня как звали? Лично знакомы? — продолжился формальный, безучастный допрос. — Не знакома. Звали… — имя вспомнилось спустя пару секунд, но тут сердце пропустило удар. Сказать?.. А если узнают? Те, кому не нужно? Придут потом на порог, стекла разобьют — и это еще в лучшем случае, а в худшем будет история похуже Светкиной, с концом обозримым и быстрым, будто щелчок пальцами. Не только для нее — для всех. — Так знаете или нет? — поторопил парень настойчиво. — Раис. — Лиза все же решилась, посмотрев прямо на собеседника. Волков бояться поздно, когда ты уже в таежной глуши. А родители выкарабкаются — не маленькие. — Раис Юлдашев. Она говорила, что фамилию его брать не хочет, своя нравится, а он настаивал. — Немного помолчала, ожидая, пока показания запишут, затем спросила: — Что с Соней? — Нет больше твоей Сони. В лесополосе нашли вчера.