Света

Поначалу Светка запомнилась Лизе веселой, улыбчивой девочкой с парой русых хвостиков и ожерельем из крупных красных бусин на шее. Маленькой, худенькой, почти сорванцом с занозой в пятой точке, светлым лучиком во тьме Казанских улиц. Потом она превратилась в щуплого подростка, забавную девчушку с зелёными глазами и громким смехом, носящую зимой мамино пальто. Отзывчивая, добрая, яркая, как звёздочка, Света цепляла взгляд, привлекала внимание, с лёгкостью неслась впереди целого мира, увлекая за собой и Лизу прямо с уроков художественной школы. Они играли в салочки, догонялки, прятки, строили снежные замки, подглядывали за украдкой покуривающими за гаражами «старшими», вместе пили лимонад, посиживая на ступеньках подъезда, проживали свои детские маленькие жизни как умели — по-глупому, быстро, наугад. Теперь она лежала в гробу, все еще красивая, но больше не улыбчивая. Вафлерша. Шлюха. Шалава. Ей было пятнадцать тогда, шестнадцать — сейчас, и они не общались с того самого дня, как родители забрали Свету с младшей сестренкой, переехав в другой, отдаленный район, сменив телефонный номер, места работ, школу. Это не помогло. — Как же та-а-ак, — тянула мама, такая же худощавая, как и покойная дочь, облаченная в черное платье и платок, пока за плечи ее придерживал муж, сухо глядя куда-то перед собой. — …мне так жаль, Нелечка, — Лизина родительница обняла страдалицу, тихо всхлипнув и что-то зашептав ей на ухо, пытаясь успокоить. Все будет хорошо. Она сейчас в лучшем мире. Никто ее больше не обидит, пальцем не тронет, плохого слова не скажет… Девушка стиснула зубы, отходя подальше, держа в руках похоронный венок из красных хризантем. И почему именно их выбрала?.. будто в память о герое. Провожать Свету в последний путь не пришел никто, кроме ее близких родственников и — Лизы с матушкой. Так странно это было. Как по телевизору. С головной болью, ноющим горлом и солоноватым привкусом во рту и на щеках она пришла проститься со старой подругой, которую судьба толкнула в лапы группировщика по любви, а вытолкнула из жизни по наитию, злому умыслу, плевку в спину, презрительному «блядь». — Прости. Кому-то по земле ходить, новый день встречать, а девчонке шестнадцати лет — в могиле мерзнуть, сжираться опарышами, скрывать синяк от удавки на белоснежной шее тональником чужими руками, спать вечным сном в белом платье, кажется, свадебном, воздушном и легком, будто перышко. — Мне так жаль. Лиза осталась сидеть, подпирая лбом железную оградку вокруг деревянного креста, на большее денег не хватило, когда все уже закончилось. Немного цветов, накрапывающий дождь, поджидающий на выходе с кладбища автобус, арендованный явно на последние деньги. На поминальный ужин ехать сил уже не было. Она разве заслужила это? Художницей же хотела стать, лучше всех рисовала. — Пойдем, Лиз, только нас ждут. — Коснулась плеча матушка, опускаясь рядом. — Нейле Мансуровне и так плохо. — Я же даже поговорить с ней не успела, мам, мы же не созвонились ни разу, я даже ее номера не знала, ничего не знала, я думала, она говорить не хочет, мам, думала, что так лучше будет, — опустошенно проговорила девушка, не поднимая головы, умоляюще взглянув в ответ, — как же так? — Она сама виновата. Вот оно что. Дальше можно не слушать. Дома было холодно и неуютно, как на болотном дне, и зыбкая тина приковывала Лизу к полу, утяжеляла ее шаги. Порог. Дверь. Кровать. Отруб. Она пропустила все, что было после кладбища, промчавшись сквозь день, полный однотонных пятен, бессмысленных слов, безжизненных слез, выйдя из него не победительницей — проигравшей абсолютно и бесповоротно, не вытянувшей против сложившейся системы, склонившей голову. Света умерла. Ее больше нет. Жизнь будет идти дальше, и только где-то вдалеке замер навсегда силуэт улыбчивой девочки с красными бусинами на шее, ухватывающей Лизу за руку, щебечущей на ухо загадочно: — А у меня дома никого! Прощай. Спала девушка вновь долго, кажется, сквозь дрему принимая лекарства, дыша над картошкой, суя под мышку градусник, кашляя в носовой платок. Боль в горле постепенно отступала, вскоре сменившись постоянным ознобом от скачков температуры, неровно бьющимся сердцем, слабостью такой, что без помощи и не подняться. Она не сдалась — выкарабкалась, стараясь не слушать строгий голос отца, вернувшегося от любовницы, не внимать его словам, не участвовать в ссорах. Выжила, кажется, вопреки — и, добравшись спустя полторы недели до автобусной остановки, поехала на учебу, примостившись на самом краю старенького сидения, понимая, что вот-вот ее снесет если не ветром, так чьим-нибудь плечом. — Место бы хоть уступила, — качнула головой какая-то бабушка, вставшая над душой, но Лиза и бровью не повела, промолчав. — Хамка. — Бросили ей в спину на выходе. Все равно. Дарья Юрьевна, кажется, не была рада ее видеть, а место Сони пустовало, и когда девушка опустилась за парту, вытаскивая из рюкзака тетрадку с ручкой, она мрачно окликнула студентку: — Стрельницкая! Шакирова-то где? — А что с ней? Я не знаю. — Уже как неделю не ходит, совсем с ума сошли, занятия пропускать, какие из вас медсестры будут? Ни швов, ни бинтов не знаете, — цыкнула преподавательница, — даже капельницу поставить не сумеете. А ты-то где была? Мать звонила, говорила что болеешь, но я же вижу, что живее всех живых! — Ангина у меня была. Гнойная, — Лиза тиранула лоб дрожащей ладонью, — встать даже не могла. — Уж мне-то сказки не рассказывай, небось по гулянкам шастала. И все это — при людях, как будто в центр площади девушку выставили, к столбу привязав шелковыми лентами, подпалили костер под ногами. Захотелось вскочить, крикнуть что-то, спихнуть со стола тетрадь, но вместо этого она только мотнула головой отрицательно, чиркнув карандашом прямую линию: — Болела я. Снова накладывали швы, на этот раз — по холстеду и матрасные, потом работали со жгутами. Лизе нравилось выводить иголкой ровные строчки, но когда Дарья Юрьевна саданула ее по руке, внутри вдруг стало холодно и слякотно, аж пробрало. — Ну кто тебя так учил, а? — Я переделаю. — Сипнула, распоров свиную кожу обратно, прикрыв глаза и вдохнув поглубже прогорклый, пахнущий гнилью и солоноватой кровью воздух. — Извините. — Просить прощения не хотелось, от этого только морознее стало, лицо собеседницы смазалось в мутное пятно. — А на живом человеке ты тоже переделывать будешь? — надавила преподавательница. — На живом не буду. — Вот именно что, тебя к живым людям подпускать нельзя, угробишь же их! — взвыло над ухом, двинувшись дальше — сегодня вновь всем досталось на орехи, а у Лизы предательски задрожали колени. Она готова была сто раз делать одну и ту же работу, сшивать и разрезать, чинить и ломать, стараться до отупения душевного и физического, но… Так иногда хотелось похвалы. Так иногда хотелось благодарности. Жгут затянула потуже, чтобы ощутить, как в запястье слабнет и стихает пульс, после — отпустила, сжав несколько раз кулак для верности. Сосуды благодарно расширились, пуская в конечность кровь. Около входа в училище, кажется, заиграла музыка. — Опять тебя ждать будет, — послышался девичий шепот сзади. — И что делать?.. отец за мной сегодня не сможет, — ответил первому голосу второй, напуганный явно. Лизу снова скрутило, все внутри сжалось в тугой ком, и она обернулась, глянув на однокурсниц — ничем не примечательные пятна, которые не удалось распознать, разделить на составляющие. — Чего смотришь? — Можно через черный ход выйти, — ляпнула, тут же взгляд отведя, — знаете, где? Могу показать. — Давай, — полненькая брюнетка шмыгнула носом, собирая тетрадки с зарисованными ручкой линиями швов в сумку. — Ты учишься здесь, да? Мы-то с Ниной с соседнего района, из педа. — Юль, я тогда пойду, меня уже мама ждет, — та самая Нина чмокнула ее в щеку, — осторожнее будь, хорошо? — Хорошо. — Кивнула девчушка. — Здесь учусь, поэтому и знаю, у нас когда приезжают за кем — всегда можно выйти через «задник», чтобы не вляпаться, — Лиза шустро скидала вещи в рюкзак, попутно проверив стежки розовым, не разошлись ли? — Пойдем, — она кивнула в сторону выхода из класса, первой направившись прочь. По темному коридору прошли молча и шустро, почти бегом. — Вчера в «Волково» окна побили, — пожаловалась Юля, прицепившаяся к рукаву, как банный листик, — у меня бабушка там лежит, я испугалась страшно. — А почему побили? — Вытаскивали кого-то… — неловко отчиталась та, понурившись. — Будем надеяться, что не вытащили, да? Проходи, — Лиза приоткрыла дверь черного хода, приобернувшись, чтобы убедиться, что не видит никто — и выскользнула следом, щелкнув замком. — Вот и все. А теперь по оградке — и куда тебе нужно выйдешь, только на главную не сворачивай, мало ли что. — Спасибо. А тебя как звать-то? Соседки, как-никак… по парте, знаешь? А что с подругой-то твоей случилось? — сыпнулось на голову несколько вопросов. — Я не знаю. — Девушка помолчала с секунду, соображая, а потом опомнилась: — Меня Лизой звать. Давай, завтра встретимся, если не заболею, — и коротко обняла на прощание новоявленную знакомую. До дома решила не ехать, пройтись пешком, хоть ноги и косились, а мышцы противно ныли, не давая и шагу лишнего ступить. Слабость ее съедала, подтачивала кости, не давала проворачивать суставы, заставляла останавливаться и дышать чаще, опираясь то об забор, то о край скамейки, то о стену, глупо смотря вперед. Плохая идея с ужасным исполнением. В районе рынка совсем прижало — и Лиза присела на край деревянного ящика, стараясь поймать каждую звездочку, замерцавшую перед глазами, взглядом. Вышло плохо и так себе, только в груди часто-часто застучало сердце, очень захотелось воды. Вспомнились похороны. — А я и не боюсь, если так подумать… вот хочу в космос полететь — и полечу когда-нибудь, точно тебе говорю, Лиз! — лучезарная десятилетняя Светка дернула ее за руку, увлекая за собой на вершину ледяной горки. — Ты смотри, это здесь нам высоко, а там — еще выше будет! — Еще выше?.. так это и папы выше, наверное, — протянула Лиза, после поймав ладошкой снежинку, — да? — Ну не папы, но очень, очень высоко! — с уверенностью в голосе сказала девочка, а после они вместе съехали вниз, как самые настоящие подружки, не на рюкзаках — просто так, больно ушибив копчики. Когда-то все было по-другому, и мир казался добрее, светлее, ярче — тоже. И не было всех этих злых людей. Только хорошие были. — С тобой все хорошо?.. — кто-то коснулся плеча, — помощь нужна? — голос был не женский, мужской, и девушка будто проснулась — сразу же вскинула голову, глядя на собравшихся вокруг людей. Они словно на диковинку пришли посмотреть на нее, поглазеть, пообсуждать. — Сидит здесь уже с полчаса… — сказал кто-то еще, — больная какая-то. — Я в порядке, спасибо, — Лиза соскользнула с края ящика, покачнувшись, и продралась сквозь человеческую кучу, едва не выронив рюкзак, даром что он болтался на все той же одной лямке — для безопасности. Звонить с уличного телефонного автомата было неудобно и дорого, но девушка бросила несколько копеек, приложив трубку к уху, прислушавшись к серии длинных гудков. Хоть бы ответил кто… — Алло? — спросил голос Алевтины Андреевны с той стороны. — Алло? — Здравствуйте, а Машу можно? — Лиза, ты, что ли? Так нет ее — опять в ДК этот ваш пошла. Ты чего звонишь-то? Случилось что? Алло? — слушать дальше она не стала, закрыв глаза и тихо выдохнув, отступая от телефона, будто он превратился в горячую картошку. Из дома-то и не брякнуть — родители сразу все поймут, прознают, и вовсе общаться запретят. А ведь за все время болезни — ни единого звонка. Ни привета, ни ответа, ничего. С тех пор, как матушка «контору спалила», дружба будто с концами иссякла, на нет свелась, выцвела к черту. Что ж такое-то. — Шарики-лошарики — за счастьем подходи, угадай, в каком наперстке спрятал лампу Алладин! — послышалось издали. Опять наперстки. Соваться ближе Лиза уже не хотела, погасло желание, но отчего-то все равно выкарабкалась, подошла, замерла чуть дальше положенного, чтобы посмотреть, увидеть знакомое лицо, если это из притона вытянул себя Кощей. Но сегодня людей разводил не он — какой-то рыжий мужик в зеленой водолазке примостился на ящике, а неподалеку от него отчетливо прослеживалась охрана — пара крепких людей в ветровках, что были вроде бы и не при делах, но в то же время следили за происходящим исподлобья, зло, так, что хотелось поскорее уйти. Даже грустно стало, что ошиблась. Внезапно кто-то врезал наперсточнику по лицу исподтишка, прямо из столпотворения, и люди бросились врассыпную, хотя кто-то попытался сцепившихся и растащить, но тут же получил удар кирпичом по затылку от парнишки в кепке. На асфальт брызнула кровь. Еще брызнула. Полилась ручейком. — Это наш район. Лиза отвернулась, закрыв ладонью рот и прикрыв глаза, слушая монотонные звуки ударов, восклицания и едкое «нна» из легких на выдохе. Шансов на спасение не оказалось и у охраны — куда вдвоем против семерых? Пронесшийся мимо милиционер только добавил разворачивающейся картине оттенков, даже не сумев никого за шиворот ухватить, за рукав — тут же ребята кинулись врассыпную, кто сквозь прилавки, кто по ящикам, кто через забор. Шакалята скрылись резво, не впервой им это было, и подъехавшему «бобику» осталось только полюбоваться на плоды их агрессивных трудов.