Милый дом

Матушка не соврала — и правда вернулась поздно, когда отец уже был дома, а Лиза заваривала на кухне чай, краем уха прислушиваясь к доносящейся из зала музыке, струящейся из проигрывателя малопонятными иностранными словами. Опять «Битлы», наверное, а может и ещё кто — разбираться она так и не научилась. — Молока-то купила? Молодец. — Родительница заглянула в холодильник, бегло осмотрев полки. — И творога… опять эти шпроты твои! — она всплеснула руками. — Ладно, Зине отдам. — Она булочек принесла днём. — Осторожно отметила девушка, сглотнув — опасность, исходившая от длинного языка соседки, прекратила быть иллюзорной. — Булочек? С творогом, да? Или ты не пробовала опять? Чего ж не прибрала? — матушка покачала головой, оглядев стол. — И противень оставила… тарелок не было чистых, что ли? Я отнесу тогда, надеюсь, не спит ещё, заодно новости последние расскажу, а ты не стой столбом — убирай! — Хорошо. Шесть сладких угощений отправилось сначала в пакет, а затем в холодильник. Хлопнула входная дверь. — Лиза! Подойди. — Послышалось тут же из зала грубо, сталью по сердцу — привычно. То ли ругать будут, то ли миловать — закончилось мнимое «освобождение» по болезни, началась привычная жизнь. — Иду. — Откликнулась дочь, послушно показавшись в пороге. — Что? — Не «чтокай». Разговор есть. Сядь. Команды. Приказы. Указания. Четко, ёмко и хорошо слышно. Как в армии. Девушка опустилась в кресло, скрестив пальцы, смотря на родителя, сидящего напротив в домашнем голубом халате в невыразительную клетку. Он смотрелся в фальшивом уюте квартиры размеренно, но все одно — нервно. То ли искал, к чему прицепиться, то ли уже нашел. — И нравится тебе дома валяться? — кольнула первая претензия. — Не нравится. — Честный ответ был лучшим вариантом, главным было не увиливать, любая попытка уйти от начинающегося конфликта — это проявление слабости. — Тогда стоит уже и работу подыскать, не думаешь? Или я за тебя всю жизнь платить буду? — огорошил ее отец. — Другие, вон, все лето в Колхозах проводят, а ты, что, других лучше? — Я в больницу выходить буду. С сентября. — Да кто тебя пустит туда? В больницу. Я вот как решил: устроишься на наш завод, там есть непыльная вакансия: детали маркировать. Все лучше, чем полы мыть. — Отрезал родитель, который, кажется, решил обойти даже Кощея своей неожиданной риторикой, но если с последним к соглашению прийти все же удалось, то здесь… — Нет. — Просто ответила Лиза. — Меня больница ждёт. — Ты вообще меня слушаешь? Я же тебе сказал: «устроишься на наш завод». — Отец тихо хмыкнул, пытаясь в глазах дочери пробурить дыру своими зрачками, забраться ей в разум, отравить ее и без того шаткое сознание. — Нечего тебе в туберкулезниках делать, я из тебя человека растить пытаюсь — хоть этому не сопротивляйся. — Я завтра же в восемнадцатую пойду, хоть поломойкой, хоть сестрой, хоть санитаркой. — Девушка взгляда не отвела, самоотверженно смотря в ответ — понимала уже, что сдаваться нельзя. — Я людям помогать хочу. — И что? Людям она помогать хочет… нихрена делать не умеешь, а думаешь, что святая. У тебя образование — пустышка, и ты сама такая же. Неприятно, скользко и холодно, будто в горло чужие пальцы вцепились. Захотелось подняться, уцепиться, зашипеть в ответ кошкой, но она не пошевелилась, только пальцами чуть поиграла, постучала себе по костяшкам, делая сначала глубокий вдох, а после — долгий, тягучий выдох, будто освобождая из легких дым. Было, у кого вальяжу поучиться. Запомнила. — Ты мне перечить вздумала? В моем доме живя? — В нашем доме, — Лиза тихо хмыкнула, покачав головой. — Ты же меня в подъезд не выгонишь снова? Соседи косо смотреть будут, ещё скажут что. — …вот же тварь! — хлопнула дверью матушка, прервав их мрачный, злой разговор. — Серёж, ну ты подумай только! Зинка совсем из-за дочери крышей поехала, аж противень у меня из рук вырвала. Орала, что притон мы тут развели, Лиза хахалей водит… ну какие ей хахали, а? Совсем оборзела. — Хахалей вожу? — пришлось тут же нацепить на лицо удивленную маску. — Да! Нет, ну представляешь, говорит, что у нас тут не квартира, а притон, будет в милицию на нас жаловаться! На нас! — родительница была готова пламя извергать изо рта, бросив сумочку на тумбу. — Все бы в таком притоне жили, охамела, дура, я бы ей ее эти пирожки в самую глотку… — А кто его знает? Нас-то дома нет, — отец, кажется, не преисполнился столь пламенным гневом, а даже наоборот, — это же при нас только она из себя строит, а что за закрытыми дверьми… — Серёж! Какие закрытые двери, у ребенка сотрясение, а тебе тут двери мерещатся. — А ты на меня не кричи! С чего бы ей врать, а? Она ж подружка твоя лучшая, а тут раз — и все? И поехала? — старая тема конфликта быстро сменилась новой, и единственной радостью девушки стало то, что к вопросу о работе вернутся не скоро. — Да, и поехала! С дуба рухнула, коза старая, и без того весь двор своей «Бехтеревкой» прошептала, теперь ещё развезет! — матушка направилась на кухню, надев тапки, взвинченная и напряжённая. — Лиза! Иди сюда, расскажешь, что было. Я пока блины готовить начну. — Хорошо. Я пойду?.. — уточнила она на всякий случай у отца. — Иди уже. Путь по коридору показался проходкой по канату, и руки Лизы дрожали, особенно — ладони. Она же не выдала себя, так? Убрала каждую крошку пепла, каждый окурок, даже яблочный огрызок — и тот оказался на улице. Майку к себе повесила, не забыть бы убрать… а то еще сунется кто, не дай бог — и точно головы не сносить. — Она правду говорила? Ты мне скажи. — Встретил на пороге межкомнатной двери вопрос в упор. — Нет. — Сказала, притон развела, мужиков водишь каких-то… сказала, что сигаретами у нас воняет, — матушка скрипнула зубами, взяв с сушилки граненый стакан, — а я помню, что от тебя пахло, когда ты вернулась. Я же все помню, Лиз. Кого ты сюда привела? — Я никого сюда не водила, — отрезала девушка, вставая в глухую оборону. Лицо нужно держать, дрожь — побороть, уголки рта — выровнять. Ни единый мускул не должен выдавать напряжение, стресс, ложь. Физику победить сложно, но нет ничего невозможного перед лицом смерти. — Ты врешь, да? — обрушилось под легкое бурление воды в чайнике. — Не вру. — Никаких аргументов, никакой паники, все должно быть выверено, выстрадано, вычерчено. — Если ты попала в плохую компанию — я должна об этом знать. Или ты хочешь закончить как Света? — прозвучало зло и с нажимом, но Лиза не испугалась вопроса — ее спрашивали и похуже, правда не дома — там, в прокуренном притоне, пахнущем спиртом и еще бог знает чем. — Я не попала в плохую компанию, мам, я даже из дома не выхожу. — Из дома не выходишь… мы же на работе, мы же не знаем! Тебя вон на рынке видели, потом еще и ударили, подумать только, — покачала матушка головой, взявшись за ложку, шустро взбивая в пластиковом ведерке тесто на блины. — Ты никогда такой не была, что с тобой стало? Кто так на тебя повлиял? Это все Маша, да? — Мы не общаемся с ней уже, — девушка безучастно перевела взгляд на окно, за которым на подоконник с тихим цокотом когтей опустился голубь. — Еще и не общаетесь… я вот позвоню к ним домой и все узнаю, общаетесь вы или нет! — напугать не вышло, и дочь только плечами пожала, мол, пожалуйста, что хочешь делай. — А из-за чего? — Парень у нее есть, не до меня ей теперь. — Лиза тиранула запястье. — Она же взрослая, сама все знает и делает. — Парень… группировщик, да? Не дай бог тебя бы еще втянули в это, носилась бы за уркой в Зону, куриные бульоны б ему таскала баулами, стыд-то какой! — зашлась под очередной трек «Битлов» всхлипываниями родительница, столь угнетенная, погруженная в горе сейчас, будто семерых похоронившая. — А что люди бы сказали? А ей что говорят? Почему допустили-то такое? — Да нормальный он… наверное. Не обижает, говорит. — Это он пока не обижает… Лиз, ну ты-то должна понимать! Они все снаружи добрые, а ты и глазом моргнуть не успеешь, как тебя обуют, как последнюю дуру. — Матушка покачала головой, поставив сковороду на плиту. — Маша эта твоя… Ты ещё увидишь, как она горя хлебнет, увидишь ещё! — Надеюсь, что ей повезет. Она же подруга, хоть и бывшая, — Лиза подперла щеку кулаком, наблюдая за тем, как начинает жариться первый блин. — И я ее люблю. По-своему. — Любишь… За что ее любить-то? Вот ты болела сколько, она хоть позвонила? Разок? Даже из комсомола звонили, спрашивали, а она? — Из комсомола звонили? Ты не говорила. — Девушка замерла, глупо глядя прямо перед собой. Знала ведь, что за «комсомол» ей интересуется, притом понимала прекрасно, какой именно, и не Ленинский ни на каплю. Выучила каждую буковку знакомого наизусть прозвища, прописала у себя в мозгу. Кощей. Единственный, кто, кажется, действительно волновался за нее, но так и не выказал этого чувства, окольными путями обойдя притворные эмоции, чтобы крючком ее подцепить. — На работу звонили, и как только умудрились по внутреннему номеру?.. ну, это их дела. А ведь рекомендовали тебя на работу устроить обязательно, не абы куда — в восемнадцатую. Мол, за заслуги на лучшее место определят, только приходи. Выходит, знала она. Только не понимала. Паззл сложился окончательно. — Значит, пойду туда с документами завтра, — просто предложила Лиза, и в этот раз спасшись сухим переводом темы разговора. — Папа хочет, чтобы я на заводе работала, но раз в больницу приглашают… ты ему говорила? — Говорила, а он рогом уперся: «Не пущу!» Ужинали втроем, на кухне, по-семейному, но в то же время никак. Полная тарелка блинов не могла склеить разваливающиеся отношения, только заткнуть ненадолго имеющиеся дыры активным жеванием. На столе стояла баночка красной икры, не припасенная для праздников, а выставленная для хвастовства перед самими собой — наверняка очередной заказ крупный капнул, все же сейчас шло в злосчастный Афганистан, где советские ребята складывали головы. Девушка хоть новости не смотрела — и то знала, что у многих братьев позабирали, а у кого и отцов… Родители друг с другом практически не разговаривали, а сама Лиза уныло жевала творог, щедро сдобренный малиновым вареньем, которое матушка успела купить на Казанском рынке. Было вкусно и немного кисло. — Сереж, тебе чаю подлить? — родительница натянула на лицо улыбку. — Подлей. Грубый, нетерпимый и извечно сердитый… как он вообще стал таким? Копаться в прошлом у девушки не получалось, только удавалось иногда услышать то про бабушку с «Бехтеревки», то про деда с «кильки». Даже в деревне, куда ездила все детство, никто не распространялся о прошлом Стрельницких, будто в рот воды набравши. Тайны… едва ли там было что серьезное, но чем черт не шутил, а? Под ночь девушка смогла ненадолго занять ванну, включив горячую воду и опустившись на дно, закрыв глаза. Хоть волосы и были чистыми, но себя она ощущала скомканной и грязной после всех этих разговоров, даже казалось, что в легких все еще стоит едкий запах сигаретного дыма. Звонил, значит. Вот что запомнилось. А ей думалось, что в угаре все дни провел… хотя может и в нем. Что это была за странная форма заботы? Или так выразилась очередная попытка уцепиться, показать, что все ведает мужчина обо всех? Вникать в подробности не хотелось, поэтому Лиза сунула лицо под кран, протерев его ладонями. — Ты скоро там? — спросил отец из-за двери, но ответа словами не получил — оказался вынужден слушать равномерный шум воды. Едва заметная сыпь на плечах и спине, торчащие ребра, лопатки и ключицы, болезненно выступающие суставы, натягивающие бледную кожу. Волосы, ставшие слишком длинными, дотянувшиеся ниже плеч. Взявшись за ножницы, прихваченные с собой, девушка замерла около зеркала над раковиной, первый раз резанув по сухому — невыразительный клок разлетелся по плитке. Она себя не любила. Наверное, даже немного ненавидела. Несколько сантиметров белого отправилось прочь, прямо в совок, и стало можно надеть пижаму, рассмотрев перед этим мешки под глазами и бледные, будто бескровные, губы. Совсем себя запустила. И не узнают на учебе, наверное, спросят, где лежала, что делала… а как ответить? С другой стороны, едва ли кому на самом деле до нее дело было, чай, не звезда курса и даже не комсомолка, а так — примерная бывшая пионерка, сложившая галстук в шкаф. А ведь все могло быть по-другому. Перед сном рисовать уже не хотелось, и Лиза просто замерла у окна, вглядываясь в тоскливую улицу, чей вид не приносил ей никаких эмоций — внутри все выгорело, расплавилось, почернело. Маша предала ее. Света умерла. Соня была убита. Судьба всех растащила по углам, истребила по одному, отыскала ключики, нашла, чем подкупить, очаровать и подсластить. Ищущие любви и принятия отыскали вечное горе, пытавшиеся спастись сломали в руках последние ветви. Философия вышла дрянная, но запоминающаяся. Девушка чиркнула ногтем по трещинке стекла. Так и не починили ведь. Забыли. — Пацаны, шухер! — крикнули откуда-то снизу, и врассыпную со двора кинулась толпа, за которой уже привычно погнался милицейский «бобик». Вся Казань — как эта площадка сейчас была, хоть и гоняли с нее всякий сброд, вид делали, что борются, каждый на самом деле понимал, что нет никакого дела государство до рассадника бандитизма, ведь, как еще учителя в школе говорили, закатывая глаза: «Нет с Советском Союзе никаких молодежных банд!» Вот и получили на свою голову. Майку Кощея Лиза сунула на батарею досыхать, веревку убрала в рюкзак, как и медицинские принадлежности. Следующий день обещал быть до привычного болезненным, оставалось только взять документы и дотопать до колледжа, а оттуда, прихватив направление, выдвинуться в больницу. Помогать будет… Не людям, нет — Авторитету. На него теперь придется работать, ради чужих грязных дел мыть полы и накладывать повязки. Родители узнают (а они точно узнают, шила в мешке не утаить) — убьют. И что тогда придется делать? Оставалось только готовить пути отхода на этот случай, чтобы не допустить будущей трагедии, девушка поняла это еще до того, как первый раз заглянула наперсточнику в глаза, только показавшись на пороге его квартиры в разбитом, изможденном состоянии, она уже знала, что это лето станет поворотным, только не понимала, в чем именно. Кажется, это тоже была судьба. С таким же концом, как и у Светы, Сони, Маши не сейчас — многим позже. Не зря ведь выгрызла, выговорила у него обещание, озвученное вслух, чтобы точно не забыл, чтобы точно сдержал — отчего-то казалось, что с Кощеем не стоит играть и дурить, лучше вести разговор прямо, спрашивать тоже в упор, не околицей, смотря прямо в глаза. Если случится что… поможет ведь? С него станется — обломает и зубы, и шею, не заржавеет за таким. Так-то и притяжения никакого нет к нему романтического, которого матушка так боится — да, купилась на образ, на манеру, на повадки, на что-то большее — яблоко, но в то же время отчет себе по каждому действию старалась отдавать, не позволяла эмоциям верх взять, разумно мыслила, когда могла. И все равно ведь прокололась. Столько раз. — Обыграл. — Шмыгнула носом отчетливо в тишине, глядя на то, как милиция кого-то вяжет — все одно отпустят за неимением доказательств, на улице своих сдают только чушпаны, а таких в пацаны и не берут. А дома было все так же неуютно, как и раньше. Еще и холодно.