Ссора

До дома Лиза решила пойти пешком, миновав автобусную остановку и двинувшись по улице вдоль местных посадок, выросших, казалось, из дикой природы. Может, так и было, а может и рука человека постаралась — она никогда не узнавала. Недавнее происшествие уже успело замылиться, выцвести, только краем души надеяться оставалось, что не выловили эти борзые ребята никого, не уволокли с собой… — Привет, Маш, — завидев идущую в одиночестве бывшую подругу, девушка махнула ей рукой, но та прошла мимо. Даже не посмотрела. Не соврал, выходит, Кощей? А ведь так хотелось верить в обратное… — Ты меня кинула, да? — бросила Лиза ей в спину, приобернувшись, не с вызовом, нет — с ломкой детской обидой в голосе. — Променяла на ДК? На девчонок авторитетных? Или на парня своего? Мне все рассказали. — Отвали. — Огрызнулись в ответ. — Ты же им все рассказала. А мы с тобой «Гарфилда» смотрели, со школы вместе ходили. — Прозвучало это ещё хуже, тихо и сбито, в горле слова собрались в тугой ком. — Ты же сама за меня вступилась тогда, не побоялась. Кончилась смелость в итоге? Напугали? Ты скажи, я помогу. Только попроси о помощи, объясни, что произошло. — Ничего у меня не кончилось! — Маша наконец изволила на нее посмотреть, нахохленная и серьезная, накрашенная как на парад на Красной Площади. — Это ты кончилась, все! Не говори со мной. Вафлерша, блять. Вот оно что. — Кто тебе это сказал? Почему ко мне на улице подходили даже? Ты вообще понимаешь, что натворила? — Я-то понимаю, а ты? Это из-за тебя у меня проблемы, Игорь весь извелся, последние нервы смотал, я же тебя вытащить пыталась, пристроить! — бывшая подруга замолчала, стиснув зубы, прожигая взглядом темных глаз. — К тебе же ни передом, ни задом не подойти, ты улицу не уважаешь. — А за что мне ее уважать? — вспомнились игра понятиями от Кощея, его хитрый прищур. — Нет, ну ты скажи. За ублюдков, которые мне окна в квартире бьют? — Сука ты бесхребетная, Лиз! Была и будешь. Сказать ответную грубость не вышло, да и не захотелось, и девушка проглотила слова Маши, не жуя, спокойно улыбнувшись, приподняв брови, проследив за тем, как та спешно уходит, быстро-быстро перебирая ногами в новых кроссовках, наверняка фирменных, а не в разноцветной пали. Все решили возможности. И деньги. Она получила, что хотела — свободу, отношения, мнимую безопасность, надёжное плечо рядом, но время расчета ещё не пришло. И пока Лиза уже платила, бредя из больницы домой, ее бывшей подруге только предстояло узнать истинную ценность предоставленных ей благ. Дома было спокойно, потому что никто ещё не пришел, это позволило девушке снова умываться, смывая с лица грязь целого дня, и переодеться, сунув майку досушиваться на батарею — та все ещё была чуть влажной, но хотя бы рюкзак не промочила до критичного. На работу нужно будет прийти к семи утра, и до четырех часов дня она будет учиться у старших медсестер, а на самом деле мыть полы, потому что не хватает санитарок, и менять утки. С сентября разрешили выйти во вторую смену, с четырех до десяти, чтобы не мешать ей учиться, и Лиза, мысленно съежившаяся от такого графика, внешне показала только кроткую улыбку, спокойно согласившись. До десяти так до десяти, зато не каждый день, а два через два, будет время для домашних заданий, ещё и «на регистратуру» могут направить, чтобы посвободнее была. Но это если выслужится. Волосы будут теперь в хвосте, белый халат можно будет взять на месте, лучше носить туфли без каблука, никакого макияжа, хотя если очень хочется, то можно. Не хочется. Девушка порезала хлеб, сыр, сделала себе простенький бутерброд и ушла в зал, там забравшись в глубины кресла, не забыв включить телевизор, как раз пришло время вечерних мультиков. Сегодня это был прошлогодний «Кот и клоун» — незатейливый сюжет о магическом звере, что в конце концов превратился в мальчика. Матушка пришла домой чуть позже обычного, неся в руке авоську, из которой выглядывали некрупные картофельные клубни, пакет с вафлями, упаковка молока — стандартный набор вкупе с десятком куриных яиц, от которых Лизу иногда начинало подташнивать. — Ну что, как сходила? — спросила она, раздеваясь. — Взяли? — Предлагали в Республиканскую пойти, но я отказалась. — Буднично ответила ей дочь, жуя бутерброд. — Я в восемнадцатую хотела — и в нее же попала, завтра к семи утра поеду или пойду, посмотрю по настроению. — К семи? И так весь август? — Ага. — Мультик закончился, начался новый, на этот раз — уже наизусть знакомый длинный метр «Острова Сокровищ». — А когда сентябрь начнется, меня на вечернее переведут — и будет практика. Она почти не оплачивается, зато после выпуска смогу сразу на работу устроиться с хорошим разрядом и квалификацией. — Это тебе точно нужно, Лиз?.. — матушка неловко заглянула в зал, посмотрев на дочь. — Мы же ни в чем не нуждаемся. Прозвучало смешно и натужно, как попытка пойти на попятную, отступить, отрешиться от собственных слов, и девушка улыбнулась, искоса пронаблюдав за родительницей, что так и застыла с желтой авоськой в руке. — Вы же все равно меня содержать не собираетесь после того, как закончу, а отец сказал, что уже сейчас пора мне «отрабатывать». Вот и буду… мам, тебе правда есть дело до меня? — вдруг спросила Лиза, не поворачивая головы, вдруг такая странная, словно чужая. Фикция — не человек. — Или тебе опять кажется, что я во что-то вляпаюсь, а люди будут смотреть и говорить? — Ну о чем же ты, я за тебя волнуюсь, Лиз, я чувствую, что ты попала в беду. Попала. Иначе и сказать нельзя — паук вокруг такую паутинку сплел, что и не заметила, как все крылышки в ней сложила. — Разве похоже, что я в беде? — Я видела твой альбом. Твои рисунки. И то, что Зина сказала… мне кажется, ты что-то скрываешь от нас с папой, а мы ведь тебе только добра хотим. — Матушка вздохнула, в то время как девушка едва заметно вздрогнула, постаравшись сохранить безучастный вид. — Мы же все ради тебя делаем. — Что вы ради меня делаете? Не ради семьи, не ради себя, ради меня? — вопрос за вопросом как признак слабости, но в груди все натянулось. — Ты никогда ни в чем не нуждалась. Лучшая еда, лечение, одежда. Посмотри вокруг, они все ходят в каком-то рванье, а ты — как конфетка одета. Ты поступила куда захотела, учишься, не в общежитии живешь — дома. — Мне бы никто и не дал общежитие. Мам, ты пойми, все это не для меня, я… я не знаю, зачем ты это делаешь, ведь когда придет отец — будет все равно, что ты мне сейчас говорила. А мои рисунки — всего лишь рисунки. — Лиза нажала клавишу пульта, выключая телевизор — все настроение пропало. — В них нет ничего странного. — Что это за мужчина, Лиз? Тот, который был здесь. — Родительница наконец поставила на пол авоську. — Здесь не было никакого мужчины. Что отвечать, что говорить, как обороняться? Вчера только показалось, что пронесло, стало легче дышать, а сегодня… сегодня вновь схлопнулась ловушка, зубья защелкнулись прямо на лодыжке, не давая дальше идти. Надо было эту соседку взашей выгнать. — Зачем ты меня обманываешь? Ты пойми, мы с папой тебе не враги и никогда ими не были, ты же наша единственная дочь. — Попытка убедить прозвучала хуже проклятия, и девушка только покачала головой, не в силах подняться, только глядя на черный, мертвый экран. Нечего сказать. Промолчать — значит признаться. — Вы тоже мои единственные родители. И я тебя не обманываю. Здесь никого не было, не хочешь верить — не верь. — Голос заблестел стальными нотками. — Я хочу тебе верить, но все эти рисунки, эта рожа… ты бы никогда не запомнила так человека, которого видела единожды, он же и в тетради у тебя! На каждой странице. И я звонила по номеру из твоего альбома. — Вновь стало тихо. — Мне никто не ответил. — Пронесло. — Но он показался мне знакомым. Но почерк не твой, Лиз, я же знаю, как ты пишешь цифры! — Это комсомола номер, — продолжила девушка гнуть свою линию, — мне его на учебе записала комсорг. — На портрете? Ты понимаешь вообще, что говоришь? — На портрете, он мне все равно не понравился, почему ты меня допрашиваешь, мам? — очередной просчет, брешь в броне, явная слабость. — Ты хочешь, чтобы я призналась в том, чего не совершала? Прямо как раньше? Когда за волосы дергали, в спину плевали, ударили учебником по голове и пришлось клясться, божиться, чуть ли не на коленях стоять, чтобы ее же не обвинили в страшном слове «провокация». В горле стало сухо, захотелось пить. Голова закружилась. — Когда такое было-то, Лиз? — охнула матушка, кажется, распаляясь — не к добру это, не хватало еще отхватить ладонью плашмя по лицу, по щеке, да хоть и по затылку — и без того тошно, хочется рассказать, что днем произошло, получить сочувствия, но внутри все сжимается уличным щенком, выброшенным на обочину проселочной дороги. Не поймут. Обидят. Обвинят. — Всегда, мам. Когда в садике мою куклу забрала Глаша, что ты сказала? — Ты еще ясли вспомни… сама знаешь, чья она дочка тогда была! А отец твой еще под ним ходил. — Родительница подошла ближе, протянув руку, ухватила девушку за запястье, затрясла. — Пойми же ты, мы не хотим тебя потерять! — А когда завуч накричала, проституткой при всех назвала? Что ты сделала? Извинилась перед ней. — Теперь пришел черед Лизы, кажется, закипевшей внутри — плескавшаяся все это время где-то в желудке желчь наконец полезла наружу, превращаясь в пламя. — За меня. Будто это я была виновата, сделала что-то не так. А я что сделала? В школу просто пришла? — Лиза! Вот и весь ответ. Вот и вся поддержка. А внутри — перекати-поле, выжженная пустыня, пустота. — Теперь ты понимаешь, почему? Я буду работать, мам, я буду в больнице, помогу людям, вы меня видеть сможете теперь два раза в неделю, заживёте наконец, как люди. — Отрезала девушка, зажмурившись — ей прилетело по бескровным губам ладонью плашмя. — Не говори так! Не смей так говорить! — Я буду говорить, ты меня не сможешь заставить замолчать, мне уже не десять лет! — Лиза ухватила родительницу за запястья, оттаскивая от себя, чтобы не оказаться ухваченной за светлые пряди. — Отпусти меня! — матушка рванулась назад, и пришлось отпустить ее, чтобы не упасть следом. — Ты… ты на кого руку поднимаешь? Сволочь, я тебя вырастила! Ситуация перевернулась, обострилась, вошла под ребро лезвием. — Прости. — Иди в свою комнату! Опять все испортила. Не выдержала. Сорвалась. Дура. Идиотка. Дрянь. Ненавижу. Лиза свернулась клубочком на своей постели, закрыв глаза и подложив ладони под голову, дыша через раз, чтобы не начать плакать подавить слезы оказалось легко — она практически разучилась плакать за все время жизни в родном доме, чтобы не усложнять и без того не идущие гладко дела. Позвонить бы. Хоть одним словом чтобы обмолвиться, рассказать о происходящем, услышать слова поддержки… Но Кощею все равно, и это — такой же неоспоримый факт, как и то, что Земля круглая. Почему? Чем она это заслужила? Родители никогда не будут довольны ей, они не похвалят ее за успехи, не обрадуются маленьким победам, не поддержат, коснувшись ладонями плеч. Разорвется пополам — спросят, почему не на четыре части. — Ужин на столе. Не вышла. И не подумала даже, забившись в угол, спрятавшись не от них — от себя самой, натянув на голову простынь в жгучей панике, уже и не представляя, как завтра выйдет на работу — больница виделась теперь продолжением безумного банкета, казалось, что именно там все окончательно рассыплется, пойдет не по плану. Она не сумела сохранить лицо. День вообще выдался крайне паршивым, и если бы можно было прожить его заново — Лиза бы согласилась, не раздумывая ни мгновения, но вместо этого она только тоскливо шмыгнула носом, зажмурившись. Завтра ей нужно бежать на рынок. Завтра точно будет легче. Но матушка знает, она уже поняла, что дочь ее в капкане, только вместо того, чтобы руку протянуть, только сильнее, глубже в грязь ее втоптала, вдавила носком туфли, размазала каблуком, отдалила от себя еще больше (хотя куда, казалось бы, больше?), чтобы наконец пожать трубы своих с мужем трудов. Если девушка еще могла сомневаться раньше, то сейчас — определенно нет. И дело было вовсе не в том, что ей не поверили сегодня — не привыкшей лгать Лизе обвинения хоть и были противны, но все же понятны, она попыталась сберечь свою тайну за семью печатями, но одним днем все пошло не по плану. Дело было в том, что ей не верили, по сути, никогда, предпочитая прислушиваться к соседям, учителям, родителям одноклассников, к кому угодно, но — не к ней. — Да приболела она опять, как на работу свою сходила. Устроилась, говорит, — шепнуло за дверью на ухо отцу, — завтра — первый день. — Первый… уж лучше бы на завод. Да хоть бы и в Колхоз. Ты вообще представляешь, Люб, чтобы моя дочь — и утки выносила? — заскрипел холодный, раздраженный голос. — Полы драила ссаной шваброй? — Картошку же копала, — вымученная защита матушки не казалась правильной, скорее притянутой за уши едким чувством вины, — а тут почти картошка. — Эта твоя «почти картошка» у меня уже вот где. Вспомнилась вдруг Маша, стоящая на асфальте посреди широкой дороги, такая злая и чужая теперь, прильнувшая к своему суженному и телом, и мыслями, и всем, чем только можно, променявшая безрадостное прошлое на обязательно светлое будущее — так сильно ей хотелось верить в успех. Лизе тоже хотелось верить, но в другое совсем. Хоть бы не узнал никто, не понял, что с Авторитетом местной группировки рядом, будто пришитая, бродит какая-то девчонка, пляшет под его дудочку, чуть ли в рот не заглядывает, лишь бы не отшил он ее, не бросил, не опозорил. Если бы только бывшая подруга хоть раз Кощея увидела… она бы все поняла, разнесла бы тут же весть на хвостике по целой Казани через Дом Культуры и новых вертихвосток под боком. Наперсточник. Мошенник. Забавный человек. Чем он был еще? Спиртовым духом, хохочущим призраком комсомола, надежным плечом, о которое оказалось возможным опереться, пускай и ради выгоды самого обладателя плеча. Он был многим, почти всем сразу, только одним не являлся — другом. Хоть и называл себя так, заигрывая с Лизиным чувством вины, с ее совестью, протягивая руку. Отрезал всех. Вырвал ее из привычного мира крошечной комнаты посреди роскоши. Посеял зерно сомнения. Осталось только пожать плоды.