Вьется веревочка

— Я не сбежала. — Лиза нашлась быстро, сначала вдохнув побольше воздуха, а затем осторожно выгнав его из легких, попутно приподняв уголки губ. Значит, ее восприняли серьезно, поняли — просто так не придет, не приползет, есть теперь, куда идти. Может, это было связано с тем, что отец увидел Вахита краем глаза? Тогда стоило думать, что теперь родители считают, что она живет у него. — Тогда что мне Ильдару Юнусовичу сказать? — с легким нажимом в голосе поинтересовался милиционер. — Что хотите, то и скажите. Я не сбегала, у меня работа, я сейчас на ней. А после работы я пойду домой. Не знаю, что они там придумали, — побороть разгорающуюся внутри лихорадку было нелегко, аж плечи задрожали, — но официального распоряжения ведь нет? И задержать меня тоже оснований пока что не нашлось, меня больные ждут, я могу пойти? В следующий раз на их месте можете Вы оказаться. — Иди. — Отрезал парень мрачно. Конечно, хоть ее и пытались сейчас испугать, подтянуть и вернуть, но девушка быстро поняла, что никто не станет подавать официальных заявлений — лишний шум не нужен, будут пытаться достучаться через знакомых. Здесь пригодится и бывший одноклассник, и старые подруги… всем найдется местечко. Повторять дважды не пришлось — Лиза выбралась в коридор, пройдя мимо столпившихся вдоль стенки врачей, медсестер и пациентов, затем направившись обратно в свой корпус. Такие разные, но в то же время одинаковые, не присмотреться и не рассмотреть, только от голосов гудит голова. Она хотела помогать людям, но чем больше сближалась с ними, тем резче понимала — им не нужна помощь, они не хотят, чтобы им протягивали руку, они не хотят, чтобы их спасали, их высшее желание обратно — утопить ее и себя, утащить на самое дно помойного ведра и закопать под своими телами. Мысли принимали все более жуткие обороты, руки дрожали. Не отвяжется теперь милиция, все одно притащат в отдел, это сегодня зацепиться парень не смог — выскользнула девушка из его поля зрения, а как начальник его узнает… может и лично заглянуть. Ильдара Юнусовича Лиза не боялась — она его не знала и не помнила, встретились-то один раз в жизни, правда в участке, но не суть, но осторожной с ним быть стоило — он ведь отца товарищ, бывший одноклассник, кажется, раз к нему лично не побоялись обратиться родители, значит, надежный человек для них. А для нее он теперь — враг, угроза, нависшее над шеей лезвие топора. — Лиз, ты в порядке? — затащила ее Женя в регистратуру, усадив на табурет, с которого согнала уныло дремлющего теперь прямо на полу, ткнувшись спиной в стену, Вахита. — Аж побледнела. — …допрашивали. — Мягко выкрутилась девушка, не поднимая взгляда, когда ей сунули в руки чашку с чаем. — Стекло разбили?.. — Конечно разбили! И двери будут ставить, и нам окошко новое… еще твой кавалер тут дрыхнет, под ногами мешается, — закатила знакомая глаза, шустро подобрав лежащее на полу печенье. И кто его сбросил?.. — Хорошо что заканчиваем скоро. Чего тебя пытали-то? Мы ж вместе были. — Родители пожаловались. — Призналась Лиза тогда, оледеневая изнутри. — Я же из дома ушла, Жень. Убежала. — И куда?.. — приподняла брови медсестра, замерев перед ней. — Не на улице же ты? — Не на улице, все в порядке, родственник дальний… приютил, — придумала она мягкую легенду, в которую оставалось только хорошенько поверить — правда их с Кощеем даже в одну линию было не поставить, совсем уж разные, он — татуированный, темноволосый, суровый на вид, и девушка рядом — тощая шпала немногим ниже. Вот Зималетдинов был похож… — Не этот же? — с опаской в голосе спросила Женя. — Ты пей, остынет, — знакомо прозвучало до боли. Несколько глотков огнем прокатились по горлу, вынудили трахею сжаться, Лизу затрясло, и она тихо всхлипнула, вцепившись тонкими белыми пальцами в чашку, зажмурившись. — …не этот же, Жень, вообще нет. Мне так страшно, Жень, — болезненно хныкнула, не в силах мгновенно собраться с силами, и это было так странно и чуждо. Она ведь… казалось бы железная, негнущаяся, неломкая, а тут оказалось достаточно тычка, шага в сторону — и оборона рухнула, обнажилось мягкое нутро, — я не знаю, что мне д-делать. Ни денег, ни угла, вся жизнь — пол на кухне и подачки со стороны чужого всего с пару месяцев назад мужчины, отчего-то согласившегося ее приютить. Родственника, хах. — Может, в отпуск тебе?.. отпросись, скажись больной, отдохни. Вон и август скоро кончится, — жалеющий голос был хуже смерти, но знакомая внезапно погладила ее по светлым волосам, таким спутанным, не причесалась ведь даже с утра, уйдя на работу в мокром, непросохшем поверх платья не своего. — Там учеба, не до разборок будет. В общаге тебе место выбьем, хочешь? — Так я же местная, кто мне даст его?.. — вскинулась Лиза неуверенно, ухватившись за эту бессмысленную идею. Зацепиться, закрепиться, получить место постоянного проживания хотя бы в документах, которые дома, как назло, но это только пока — если Кощей, которому она ключ оставила, все же заглянул в отчий дом ее, то наверняка все нужное взял. А если нет? Рассчитывать на него было опасно и тревожно, заигрываться с опаляющим пламенем не хотелось, только наблюдать. — Всегда договориться можно, если ты на короткой ноге тут и там, — подкинула мысль знакомая, — от родителей оторвешься — и никто обратно не пришьет. — Думаешь?.. — Уверена. Быть разбитой, несобранной и потерянной было неприлично жутко, особенно когда в регистратуру попытался сунуться все тот же милицейский, приподняв край фуражки, но его не пустила внутрь Женя, сама вышедшая наружу, уперев в бок кулак. — Куда? Подведомственная территория, — рявкнула она явно первое, что в голову пришло — зайди парень внутрь небольшой комнатки, он увидел бы и Вахита, чего допустить было никак нельзя. — И так подругу мою напугал, а еще следом пошел. Бумага-то есть какая? Если нет, то без нее не приходи. — Ты как со мной разговариваешь, гражданка? — аж взвился тот. — А как мне с тобой разговаривать? Лезешь к ребенку, ей же только шестнадцать стукнуло! — медсестра оказалась резкой, быстрой и колкой — ну точно Маша в новом облачении, только пока не отыскавшая своего возлюбленного. — А на меня и не посмотрел. Или ко мне зашел?.. — удивительная перемена тона голоса ее вызвала у Лизы невольный подъем головы. Она не знала таких трюков, но вот знакомая владела ими в полной мере, спустя несколько минут вернувшись с зажатым меж пальцев номерком. — Благодарить потом будешь. — Женя знала, что разговор ее с милиционером подслушан не будет — девушка нашла себе «развлечение» в распитии чая, тихими всхлипываниями в бумажную салфетку и посиживании на полу рядом с уже разлепившим глаза Вахитом. — Минут через двадцать уже и идти можно, давай-ка пока его перевяжем, а то вон сколько крови налил. — Давай. Не вести — быть ведомой. Отдать бразды правления в чужие руки. Сдаться. Проиграть. Они заштопали все еще толком не понимающего ровным счетом ничего Зималетдинова, промыв ему новые ссадины и залепив их пластырями пополам с бинтами. Попутно Лиза отзвонилась и в реанимацию, убедившись, что Туркин лежит именно там — она понимала, что едва ли к нему в гости кто-то, кроме группировщиков, ходить будет, а те вряд ли сунутся сами в больницу, скорее будут передачки носить… и сразу стало ясно, через кого. Новая роль пришлась как раз кстати. Не только «подруга» криминального Авторитета, но и «знакомая» целой группировки. Главным было не пересечь, не смешать понятия — почему-то они ощущались чуждыми друг другу мирами. — …так ты сбежала, значит? — поинтересовался Вахит, усевшись вразвалку на сидение автобуса, а Лиза замерла над ним, ткнувшись виском в поручень. — И не сказала даже. Давно? — Нет, только вот. — Отозвалась она привычно безучастно, поправив сползающий с плеча рюкзак. — Небось к деду или бабке? — новый вопрос был нужен только для поддержания диалога, хотя ни Зима, ни его собеседница не были сейчас похожи на людей, способных коммуницировать даже друг с другом. — Нет, не к ним. К брату… двоюродному. По матери. — «Сказка» закрепилась окончательно, превратилась в зябкую быль. Нужно ли Кощею говорить об этом сюжете?.. подумалось вдруг, что да, ведь неровен час посыплются вопросы, город-то маленький, а район тем более крошечный, все знают друг друга, все по гостям ходят, и на балконе могут углядеть, если захотят. — К брату… а у меня нет братьев, — фыркнул туманно Зималетдинов. — Один я. — Я тоже одна. — Захотелось добавить терпкое «всегда», но Лиза сдержалась, вместо этого обратив взгляд на погоду за окном и собирающиеся на небе зыбким полотном тучи. Воздух пах озоном и мокрыми листьями. — Но в этом нет ничего плохого. У тебя вон сколько друзей. — Она позволила себе слабую улыбку, даже не попытавшись скрыть пустую иронию. — Это да. — Как-то непривычно коротко ответил Вахит. Они вышли на одной остановке, попрощавшись короткими кивками — сегодня не до проводов было, да и не было сомнений в том, что никто на районе девушку не тронет, теперь ее в Универсаме точно знают, в обиду не дадут, а вернее сказать хотя бы вид сделают. Но не пристанут в этот вечер, нет, некому попросту, все раны зализывают. До жилища Кощея она добралась через хлебный киоск, потратив остатки своих денег на буханку белого. — Мать же заходила сегодня, — недоверчиво прищурилась продавщица, но Лиза только плечами повела, мол, не знает, зачем она это сделала. Благо, вопросов лишних никто не задал, и возможностью погрузиться в дебри мыслей девушка воспользовалась сполна. Он открыл не сразу, пришлось поскрести ногтями дверь в каком-то тупом жесте, прилагая все силы для того, чтобы не облокотиться о стену лбом, плечом, чем угодно — силы покинули медсестру, стоило ей только оказаться здесь, в продымленном старом подъезде, пахнущем спиртом и почему-то борщом, такое странное сочетание запахов пьянило и кружило голову. — Проходи. — Бросил Кощей, не здороваясь, позволяя прихрамывающей подруге пройти. — Не разувайся. — Хорошо. Вытереть ноги было не обо что, пришлось протопать следом из мокнущей грязи на кухню, попутно снимая с плеч рюкзак. На стол Лиза выложила уже холодный, давно испеченный брусок хлеба, так и замерев с ним в руках, будто боясь оторваться от опоры. Все вновь было не по-настоящему, бытие болезненно натягивалось, заглядывало в лицо, покусывало за кончики пальцев. Пустил. Самый страшный кошмар не сбылся. И не спросил даже ничего… пока. В глаза бросилась сломанная игла на полу, стало дурно. Понятно теперь, чем занят днем был, работы-то нет, а из квартиры толком не выйти, тампонада в носу мешает устоявшемуся образу, вынуть же ее мужчина не догадался. И то хорошо — мог и кровью бы истечь. — Чего стоишь, как изваяние? Раздевайся, я чайник поставлю. Значит, можно поесть. Раз сразу не развернул в спальню — не боится, что придут гости. Складно все. Хорошо. — Налет был. «Доброе утро». Милиция приезжала. — Вывалила Лиза все накопившееся, не сдвинувшись с места, с нажимом продолжая говорить, клоня вперед голову, будто выставляя наружу острые рога: — Родители заявление подали неофициально. Другу своему отнесли. Меня допрашивали. Я не знаю, что делать. — Забрали уже заявление, — ошарашил ее спокойной фразой мужчина, вырвав из в одно мгновение обмякших рук буханку. — Рюкзак в спальню брось. Вот как. — …забрали? — Я два раза повторять должен? — стрельнул взглядом Кощей, сунув чайник под кран, крутанув вентиль — шум льющейся воды окончательно выбил девушку из колеи, вынудив послушаться, и она прошла в другую комнату, оставив там на батарее ветровку, рядышком сложив и свой распахнутый «вещмешок». На подушке лежал Полкан, вроде бы и небрежно брошенный, но в то же время оставленный мордашкой вверх, с плотно завязанным бантиком на шее. Назад Лиза вернулась через ванную, умыв лицо, с трудом сдержавшись от снимания обуви, но страх напороться на очередной осколок на этот раз победил. Игрушку она держала под мышкой, не в силах отцепиться, словно ребенок, и от вида ее, такого несуразном, в старом платье и с плюшевой собакой, мужчина должен был закатить глаза, но не сделал этого, только взявшись за нож. — Жрать нечего, придется по-простому. Хлеб с солью ела когда-нибудь? — поинтересовался скучающе, когда засвистел чайник. — Не ела. — Призналась девушка, оставив Полкана на табурете и взяв из раковины стаканы, сполоснув их, чтобы затем разлить кипяток и разложить чайные пакетики с тонкими белыми ниточками — несуразная забота, в которой здесь на первый взгляд никто не нуждался. — А ты ел? — А я ел. Общались они не как утром, обрывочно и мягко, без лишней надтреснутости — Кощей был в меру спокоен, держал себя в руках идеально, еще не начал дымить. И пахло от него тем самым одеколоном, едва-едва узнаваемым. «Белой ночью». Строго, тепло, с нотками жасмина на спирту. — Спасибо, что его принес. — Едва слышно шепнула Лиза, опустившись обратно на свое место, когда мужчина принялся рыскать по ящикам, ища солонку. Вроде бы ничего особенного, но почему так приятно? — Да пожалуйста. А теперь смотри и учись, — наконец он закурил, сунув меж зубов сигарету, подпалив ее зажигалкой, придерживая в левой руке спичечную коробочку с поблескивающим на дне белым порошком.