Майка

Ей было неуютно и странно, когда на кухне распивали водку, смеялись и слушали шансон, слов которого разбирать не хотелось. Лиза ежилась и сжималась, покрепче подтягивая к своей груди игрушку, единственную вещь, представлявшую для нее ценность не как что-то, созданное своими руками, новое, а как отголосок прошлого, чего-то далекого и чужого. В такие моменты она всегда будет одинока. В старом доме никогда не было гулянок, родители пили редко и уж точно не водку, скорее уж пахнущее виноградным соком вино, может коньяк, подаренный отцу, обязательно закусывая яблочком и сыром, будто заправские гурманы. Советские люди, казалось бы, но с «буржуйскими», как изредка ценила бабушка, когда была еще жива, замашками. — В потасуху лезть пришлось. — Не особо радостно фыркнул Кощей, что, будучи пьяным, говорил громче обычного, а потому слышно его было на всю квартиру. — А мне нахрен их разборки не сдались! — в то же время было в его голосе что-то стальное, агрессивное и резкое, будто вот-вот слова обратятся в ножики и пришпилят собеседника к стенке. — И этот их… «Автор»… он жизни не знает, блять, а корчит из себя! Ну ничего, нужные люди быстро сдернут с насиженного местечка. — Пусть нахуй идет, — поддакнул его «товарищ». Снова чокнулись, выпили, пока девушка начала проваливаться в зыбкую дрему, прекрасно понимая, что будильник возможности завести нет, а завтра опять на работу, кажется… а может и нет, когда-нибудь же должен был случиться выходной? Не в привычные для учебы дни, а в среду почему-то… и в четверг. А что завтра как раз таки? То на это и вышло. Значит, можно не беспокоиться. Сон пришел к ней неяркими вспышками, чужими голосами, больничным запахом хлорки и железа. Хотелось кричать, биться о стены плечами и тихо выть, но только не возвращаться обратно, туда, где ей, казалось, нет места. Работа виделась не радужным будущим, а суровой каторгой, способной принести только проблемы и очередную встречу с милицией. — А там ведь люди умирают. — Бросил чей-то голос из темноты, и Лиза не сразу поняла, что все еще находится в невесомости кошмара. — И будут умирать. — И ты никого не спасешь. — Тебе бы себя спасти. — А от кого себя спасать? — протянулось вдруг из-за края сознания, и девушку будто рванули за горло вверх, вытащив из мутной воды на сушу, дав недолго продышаться. Туман застилал глаза, хотелось пить, она не понимала, где находится: во сне или уже наяву? И чем одно отличается от другого? В квартире и правда никого не оказалось на первый взгляд, но пришлось прислушаться, чтобы убедиться в том, что нигде не притаился неожиданный криминальный гость, встречи с которым лучше было бы избежать. Не знакомиться с окружением Кощея было сложно, оно буквально было повсюду, но едва ли могло оказаться таким же приятным собеседником, как и он. Абсолютно не стесняющийся в выражениях белобрысый друг мужчины, казалось, только яснее проводил черту между «нормальными людьми» и представителями иного, «блатного» мировоззрения. Лиза выпила воды на кухне, не став трогать ничего на столе: карты, окурки, шелуха семечек, вскрытые консервные банки. Уж лучше было все оставить так, чем если бы вернулись «уважаемые люди» и увидели следы чужого присутствия. Окружение пропахло куревом насквозь, пришлось приоткрыть форточку, впуская в жилище свежий воздух, зудящий по глазам пылью. Интересно, как там Вахит? Что с ним сейчас? Как он себя чувствует? А его друг попал в итоге в больницу? Отправился ли он в реанимацию или в итоге сбежал куда? Звонить с телефона хозяина квартиры на место работы этичным не показалось, максимумом самодеятельности для девушки стал поиск мелочи по собственным вещам, даром что несколько копеек удалось отыскать на дне рюкзака, она иногда имела привычку бросать монетки сдачи внутрь, забывая в дальнейшем их доставать. Стоит набрать Женю, узнать, что там в регистратуре происходит, она ведь еще не в отпуске?.. или уже?.. Все спуталось, смешалось, и в какой-то момент Лиза отыскала себя уже в ванной, методично протирающей лицо холодной водой. Проснуться. Единственное желание. Весь день она моталась по спальне, как птица по клетке, не рискуя даже на балкон выходить, чтобы не оказаться под «прицелами» чужих глаз, сраженная покалывающей сердце паникой и мелкой дрожью в руках. Хорошо, что рядом оказался альбом — набрав в граненый стакан воды, девушка взялась за краски, выписывая нелепый этюд из сидящего на подушке Полкана, внимательно смотрящего на нее стеклянными глазками-пуговками, такого живого… В районе двух зазвонил телефон, но она даже не пошевелилась, стиснув зубы. Не дома. В гостях. Первый порыв удалось придушить еще внутри грудной клетки, а дальше стало легче. Кощей вернулся в сумерках, когда Лиза задремала головой на его постели, неподвижная и будто бы мертвая — поза ее была неестественной, колени болезненно «подломлены» под себя, будто выкручены шарнирами наоборот. Рисунок в коричнево-серых тонах покоился напротив, но не был интересен ровным счетом ничем — в этом месте мало кто разбирался в акварели. — Просыпайся давай. — Он растряс ее за плечо, нарочито покачав головой, будто собираясь ругнуться, но вместо этого сунул девушке в ноги пакет с покупками. — Разберешь. Не спросил — утвердительным тоном сказал. Устного согласия не последовало, но она коротко кивнула, еще не всматриваясь в ставшее привычным за последние дни лицо, затем поплетясь на кухню, пока мужчина уваливался на свою постель, закидывая за голову руку — кажется, его вело во все стороны сразу после выпитого. Похоже, загул продолжился, растянувшись на половину суток, и для Лизы это было настолько непривычно, что она совершенно не понимала, как себя вести и что делать. Кощей не был ее отцом, исчезавшим в объятиях любовниц, не был он и пьющим соседом по лестничной клетке или тем же дядей Толей. Он был рядом, на расстоянии выстрела из игрушечного лука. — Тебе чаю сделать? — спросила, понимая, что теперь можно и убрать мусор — не придет никто. — Сделай. Шелуха от семечек отправилась в ведро, как и окурки вместе с парой консервных банок. Что они здесь ели вообще?.. кильку в томате, судя по всему, и принес ее явно не владелец квартиры — у него, кроме шпрот, вообще в холодильнике ничего не водилось до этого дня. В пакете оказалось немного вафель, молоко, яйца, хлеб — вроде бы обычные, ничего не значащие продукты, но ценность их в глазах Лизы взметнулась до небес, когда пришло осознание, что едва ли мужчина позаботился бы подобным образом о себе — это было не в его манере, да и не зря ведь он спрашивал ее вчера, чего хочется… хоть и не получил явного, внятного ответа, но все одно постарался, принес всякого разного добра. Крепкая смесь из заварки и воды перекочевала в стакане в спальню, и девушка коротко поблагодарила Авторитета: — Спасибо, что столько всего принес. Хочешь, я тебе приготовлю чего? Я не шибко умею, но могу попробовать. — Можешь попробовать… что хочешь делай, — отмахнулся Кощей, явно не желая говорить, разило от него, конечно, здорово, и гостью невольно передернуло. — Чего трясешься? — рявкнул вдруг погрубее, приподняв брови, мгновенно переключившись с легкой вальяжности на обожаемое придавливание собеседника. — …в порядке все, привыкаю просто, — Лиза не стала темнить, даже не попятилась, осторожно подопнув под кровать больной ногой коробку с акварелью. — К чему привыкаешь? Не нравится что-то? — он заиграл плечами, чуть мотнув головой то влево, то вправо, будто примеряссь, чуть вытянувшись вперед, привстав на локти. Не особо угрожающе, но уже настороженно, сверляще, и взгляд зеленых глаз был направлен ей в самую душу, расковыривая ее перочинным ножом. — Все нравится. — Здесь не нужно было подыгрывать, пугаться, показывать недовольство, требовалось обратное — ухватить себя за горло покрепче, придушить эмоции. — Бутерброды будешь? Или яичницу. — Тему не переводи. — Отпил чаю, вдруг увалившись обратно, нарочито спокойно отвернув лицо. — Яичницу. — Оборвал беседу. Сам сбавил, хотя мог бы и продолжить давить, видя, что поджилки трясутся, как ни старайся показывать стальную выдержку. Не со взрослым говорит — с подростком, который пыжится, чтобы казаться сильным, но не равным ему — девушку вполне устраивала позиция «за» кем-то, сейчас, в частности, за спиной хозяина квартиры явно было безопаснее, чем в любом другом месте. Она разбила пару яиц на сковородку, масла не было, потому пришлось жарить на воде, не забыв сверху посыпать перцем и солью. Тарелку с битым краем удалось отыскать в шкафчике. Здесь заботились не о ней в первую очередь, приходилось проявлять самостоятельность, виться вокруг Кощея хвостиком, пружинкой закручиваясь, чтобы ничего не упустить. И как он жил раньше?.. похоже, что неплохо, раз добрался до своего возраста, даже с учетом отсидки, не потеряв ни в весе, ни в разуме, а только набравшись опыта, превратившись в зверя матерого, сильного. С ним тягаться не выйдет, а совладать можно попробовать. Только совладать — это не про подчинение, нет, только про обходные пути, отношение осторожное и без резких движений, чтобы руку по локоть не откусили. — Выходной сегодня? — поинтересовался мужчина в спину, замаячив на пороге кухни пошатывающимся духом, пахнущим перегаром. И зачем он сюда сунулся?.. мог и дождаться нехитрого угощения на месте, но нет же — обязательно решил принять участие. А может и просто продолжить разговор захотел, угадывать его желания Лиза еще не научилась. — Да, весь день дома была. Тебе звонили, — упомянула Лиза, кое-как стянув ложкой поджарившийся белок на дно тарелки, — я не взяла. — Это ты правильно сделала. Прибралась? Спасибо. — Суровая благодарность обрадовала, но только чуть-чуть, реагировать на нее «нормально» сил не было. — За порядком следишь, «хозяюшка», — поддел Кощей ее беззлобно, усаживаясь на табурет, щербато скалясь — вновь в настроении оказался, даже рубашку расстегнул заранее, являя миру белоснежную майку с едва заметными бурыми следами то тут, то там, будто в спешке пришлось замывать чью-то кровь. — Перекисью нужно. — Туманно ответила она невесть на что, затем указав на одно из неровных пятен. — Если снимешь — отстираю. Будешь… представительным. Еще больше. — Представительность, Лиз, она не в том, что я надел. — Поправил мужчина, сдернув с плеч одежду, посмотрев на собеседницу затем выразительно. — Она в том, что обо мне люди знают. В том, кто я такой, в том, насколько меня уважают. А это… вообще похеру. — Он стянул через голову безрукавку, обнажая росписи синевато-черными линиями по коже, затем накинув рубашку обратно, застегнув на пару пуговиц скорее для виду. — На. Лиза забрала смятую в комок вещь, повесив ее на ручку тумбы, затем открыв кран, чтобы пустить в чайник воду. — Я понимаю, просто… мать всегда говорила, что нужно ходить в опрятном, тогда и люди будут смотреть по-другому. — Уже мать? Не матушка? — усмехнулся Кощей, поймав ее унылое настроение, отпив принесенного с собой чаю, поглядывая исподлобья с видимой насмешкой во взгляде. — Быстро ты переобулась, Лиз, это правильно… умеешь зубки-то показывать, а? Или только учишься? — Учусь еще. — Учись, учись… только на меня не рыпайся, — предупредил он, наблюдая за ее проходкой к окну, на котором находилась хлебница. — Я этого не люблю, ясно? Хотя ты же догадливая, и так поняла. Да, Лиз? — снова кольнул именем, вынуждая говорить, раскручивая ее за ниточку, как клубок. — Да. Мы же друзья, на друзей не рыпаются. — Слушать его полупьяный голос было тяжело, внутри все напрягалось, вытягивалось в струну. — Мы же друзья… это я тебе сказал, да? Ну-ну, «подружка», — показал мужчина зубы, подперев щеку кулаком, пройдясь по содержимому своих карманов свободной рукой, чтобы найти пачку сигарет. — Верь больше. — В нем колыхались злость вперемешку с бессилием, вот что Лиза вдруг поняла, приобернувшись на щелкающего зажигалкой мужчину. — Верю. — Она скрипнула ручкой форточки, вновь открывая ее, чтобы вывести из квартиры пелену едких запахов, все еще смотря на хозяина квартиры. — Захочешь — обманешь, захочешь — нет. Я с этим ничего не сделаю. — И в этом ты абсолютно права, Лиза! Поэтому и не лезешь на рожон, да? Стараешься… нет, ты правда молодец, без шуток, — остро подметил Кощей, ткнув четверозубцем вилки в желток, — но вот готовишь так себе. — И как только умудрился с темы на тему соскользнуть, протиснуться? — Я научусь. — Отозвалась девушка. Она и правда не шибко хорошо умела управляться с продуктами, блюда получались какими-то… «неправильными», если так вообще можно было говорить про еду. Где-то много соли, где-то наоборот — мало. А вот чай у нее получался хорошим всегда, потому что там, казалось, особо и не нужно стараться, бросай пакетики или заварку да помешивай ложечкой до коричневого месива. — Научишься? Ну давай будем учиться, — то ли ему делать было нечего, то ли нечто, скопившееся внутри, подталкивало к взаимодействию, но мужчина указал кончиком сигареты на все еще стоящую на плите сковородку. — Это же не сложно, правда? — Учиться никогда не сложно. — Это было не парирование — мировое соглашение. — Тогда че я там принес… ну салатик хоть нарежь, хрен знает из чего, правда, но ты придумай, — Кощей принялся наблюдать за ней, потроша яичницу столовым прибором, но не прикасаясь к ней — едва ли он был голоден на самом деле. И где вообще весь день провел?.. с друзьями? Едва ли. А ведь ему еще нужно было с «Автором» «Чайников» поговорить! Может, беседа удалась? Или вообще не состоялась? — Могу предложить салат из хлеба и сыра, — Лиза тиранула висок, выразив этим свою задумчивость, — может, бутерброд лучше? Можно бутерброд с омлетом, если п-постараться. Молоко в наличии… — придумала она на ходу и, не дожидаясь ехидного кивка, протянулась за стаканом. — Не надо. — Опередил ее действие, однако, Кощей. — Спать шуруй. Повариха… — Не хочешь? Хорошо. — Девушка мягко отступила, готовая согласиться с ним в чем угодно — она понимала, что не стоит говорить что-либо против пьяному человеку, пускай и редко с ними сталкивалась. — Я могу здесь поспать, если хочешь. — Здесь? Ну тащи тогда что тебе надо, я там доем. — Позволил он, тем самым «разделив» квартиру и дав понять, что сегодня переночевать можно и вне спальни. На самом деле кухня Лизе нравилась больше, в ней она ощущала себя в безопасности, понимая, что никто не завалится в гости, не будет голосить на весь дом, не загремит посудой… сутки пролетели так быстро, что невольно хотелось задаться вопросом, а были ли они вообще? Разве что на дворе была не ночь, а едва только вечер проклюнулся, но, похоже, хозяин квартиры уже собирался на боковую, не зря ведь ее отправил? — Спасибо. Девушка перенесла на привычное место отданный ей плед, плюшевую собаку, прихватила с собой и рюкзак, подложив его под голову, а еще конечно же альбом с пеналом — на самом деле спать не хотелось, а вот порисовать возможным представлялось, наложив поверх нежной акварели грубые линии графита. — Только не шурши, — предупредил ее Кощей, убравшись в ванную комнату, будто передавая гостье в руки владение тишиной. Чутко спит, значит, в этом даже убеждаться не пришлось — считай, сам признался. А в тюрьме каково ему было, когда со всех сторон десятки взглядов направлены, и наверняка шумно, слышатся чужие голоса?.. что вообще ощущал этот человек, когда оказался там, за решеткой? Сколько ему было лет тогда? А сколько сейчас? Он ведь по сути так ничего и не рассказал толком с момента знакомства, лишь припугнув парой малозначимых фактов. Как его звали? Кем были его родители? Почему он выбрал такой путь?.. Ответом было даже не молчание — безразличие. Мужчина рассказывал о себе не сокровенное, скорее мелочное, бросовое, то, что не имело особого значения и смысла. Лизу он так к себе и не подпустил, пускай и дал прижиться на своей территории, все же пара месяцев знакомства по краю не сроднила их, не сблизила настолько, чтобы сразу же души распахивать, но этого и не требовалось — девушка с легкостью глотала свой интерес, вырисовывая пронзительный взгляд самым кончиком карандаша. Она не могла поймать его характер, как ни старалась — сегодня все было не тем. Потом оттирала майку, капая на нее перекисью вперемешку с остатками воды из чайника, не став открывать воду, чтобы не шуметь — разбудить Кощея было смерти подобно. Невзрачные пузырьки белой пены смывали застарелую кровь, превращали одежду в такую, какой она была наверняка только в первый день покупки — чистую. «Так-то лучше». Бесполезный труд, если так подумать. И во благо чего? Во благо кого? Что бы сейчас сказали ей родители? Как бы они на нее посмотрели? Пророчили славу поломойки, но теперь могли ей утереться — дочь еще ниже провалилась, ухнула в ведро помойное с головой, теперь она стирала вещь закоренелому уголовнику, притом второй раз в жизни, не находя это чем-то постыдным для себя, хотя мать плевалась даже на шпроты, считая их «едой для бедных» и «мусорной рыбой». Почему-то такое «сравнение» вдруг в голову пришло. — …а меня все устраивает, мам, — шепнула Лиза себе под нос, обнимая игрушку, пока на батарее у головы сохла майка. Если дважды повторить — поверится.