Меня все устраивает, мам

Он не стал будить ее утром, но Лиза проснулась сама, приоткрыв глаза, чтобы пронаблюдать за тем, как Кощей цедит холодную воду из чайника прямо в рот, минуя стакан, а затем берется за последний и наполняет его из-под крана, приглушая накативший сушняк, вцепившийся в горло — вот и последствия чрезмерного употребления алкоголя на лицо, притом буквально, судя по тому, как его мутило. — …чего не спишь? — спросил мужчина, даже не поворачиваясь, почувствовав на себе неуверенный взгляд. — Рано еще, дрыхни. — От головы таблетку дать? — девушка не стала отвечать иначе, чем сухо и по делу, чем определенно его приудивила, судя по замершему в ладони на пару мгновений «бокалу». — У меня в рюкзаке есть анальгин. — Ну раз есть, так давай сюда. Он то ли не знал, что сказать, то ли замялся на долю секунды, сев на табурет, косясь на «сожительницу» застланными туманом глазами. Было во всем его образе сейчас что-то такое… печальное, что ли? Даже нелепое немного — рассевшийся посреди оборванных обоев Авторитет, смиренно ожидающий лекарство от похмелья. В одной рубашке, расстегнутой, правда, что Лиза даже и не заметила поначалу, затем невольно вглядевшись в синеватые узоры. Она не находила эти рисунки красивыми, они были дешевыми «партаками», которыми девушка никогда не испортила бы собственную кожу. Пара звонков, торчащая паутина, будто мечтающая убежать с плеча. Символы, значащие все — и ничего одновременно. — Вот. И поспи еще хотя бы час, тогда точно поможет. Ее советы нужны не были, но все равно прозвучали уместно и в тему, раз Кощей никак не отреагировал, залпом допив остатки воды, продолжая смотреть на свою «спасительницу», застегнувшую рюкзак и улегшуюся обратно на расстеленный плед, сжавшись клубком. Хоть в квартире и было жарко, спать таким образом было непривычно и не шибко комфортно, но других вариантов не было — нечего хозяйскую спальню занимать, это все одно что самой на неприятности напрашиваться. — Удобно? — поинтересовался мужчина, подумав еще несколько секунд, но не дав возможности отозваться, вместо этого кивнув в сторону дверного проема: — Шуруй отсюда, я жрать хочу. Там доспишь. Повторять не пришлось, а спорить не хотелось — вот и весь разговор. Он зашуршал холодильником, постукивая тарлеками и кастрюльками, явно принявшись то ли за ревизию, то ли за готовку, а Лиза убралась подальше, завалившись спать в излюбленное место меж шкафом и кроватью, прижимая игрушку к груди — гармония, черт ее побери. Наверное, Кощей ожидал от нее другого, может и того, что девушка отступится от своих принципов, которые явно казались ему необычными, тщетными, но гадать, что творится в его голове, не хотелось, тем более что на полу так-то лежать неплохо — можно прислушаться к соседям снизу при желании. Это конечно же было глупой шуткой, вдруг возникшей в голове. Сквозь дрему послышался звонок телефона, хозяин квартиры взял трубку, заговорив холодно и тихо, отчетливо очерчивая слова. — Сегодня в подвале собираемся. — Бросил, чиркнув спичкой о край коробка. — К себе пока не приглашаю — грязно у меня. — Он явно пошутил, и прозвучало это странно, натужно, едва ли ранее мужчина «отбривал» гостей, тянущихся в его дом пьяными рядами. — Некультурно получится. Культура… Оперировать подобными понятиями Кощей умел мастерски, бродя вокруг да около острых тем. И кто его научил такому? Родители? Улица? Тюрьма? Сама жизнь? Стойкая харизма перемешивалась с богатым словарным запасом и запоминающейся мимикой, хотя во внешности его, казалось, не было ничего особенного — многим бы не понравилась щербатость вкупе с тонкими бровями и острым взглядом, а уж татуировки… за них и вовсе окрестили бы «уркой», как та же соседка. Нет, все же дело было не только в набранном опыте — он сам по себе был таким. Каким? Опасным. Опасность привлекала, манила, как свечной свет мотыльков, ее нельзя было объяснить, можно было только почувствовать на себе. В спокойной жизни советского гражданина определенно не хватало огня, который этот человек мог дать, но никто не говорил о том, что в его силах и сжечь дотла. С ним нельзя играть, договариваться — тоже не выход, но где та тонкая грань между смертью и бессмертием? Кажется, она затаилась в мелочах. Лиза замерла на краю своей импровизированной постели, набрасывая на альбомном листке очередной бессмысленный рисунок кончиком карандаша — Кощея, замершего с телефонной трубкой у уха, пока меж указательным и средним пальцами его правой руки тлеет сигарета. Ей не обязательно было наблюдать за ним, достаточным оказалось представить — его образ запомнился всецело и бесповоротно. — Уже встала? — мужчина заглянул к ней немногим позже, закончив разговор под легкий шелест листов, замерев около шкафа, смотря туманно и никак. — Я тебе вафель вытащил, поешь. У меня дела сегодня, поэтому не жди. «Я и не жду». Она чуть не сказала это, вовремя прикусив язык, только подняв голову, чтобы сфокусироваться на собеседнике. Почему он высказался так? И формулировка… домашняя, что ли? Необычная, почему-то приятная, она прозвучала не как раньше из уст матери, а непривычно и неловко. Говорил ли Кощей с кем-то такими словами? Хотелось верить, что нет, но самообманом заниматься не хотелось. — Хорошо, не буду. К твоему приходу приготовить чего?.. — сонно поинтересовалась девушка, потерев висок. — Могу омлет сделать. — Все ты можешь… ну сделай, ночью поем. — Согласился хозяин жилища еще более внезапно, пройдясь до балконной двери, чтобы открыть ее. — Если куда выйти захочешь, я ключей не оставлю, притворишь просто — никто не сунется сюда, кто в своем уме, а не в своем меня подождут. — Обозначил он, выдыхая уже на улицу терпкий дым, который будто все это время держал в легких. — Ты никому нахрен не уперлась. Напомнил, значит. Только зачем? — Это и хорошо. Жить еще хочется. — Нарисовала Лиза на лице ложную улыбку, замерев позади него, не нуждаясь во внимании. — Я никуда не выйду, мало ли что. Посижу на месте. — Боишься, что домой уволокут? — догадался, не оборачиваясь. — Бессмысленно. Не думай, что ты здесь самая умная — Такташ посмышленее будет. — Напомнил сухо, коротко кашлянув. — Поэтому и не сунется… они с Зимы начнут, он-то светанулся. Найдут, поговорят с парнем, но с него как с козла молока… или я не прав? — привычно впился крючком. — Прав, наверное. Я не знаю — мы не так много общались. — Не знаешь… хорошо, хорошо, в это можно поверить, — Кощей медленно повернулся к ней, проникновенно глядя в глаза. — Тогда тебе нечего опасаться. Пока. Ну да завтра на работу, там все и решится, а сегодня, считай, выходной. Иди, завтракай, — он дыхнул в сторону дымом, отчего-то раздраженный, — меня дела ждут. — Все в порядке? — решилась Лиза на аккуратный вопрос, отведя взгляд. Нет, с ним нельзя так говорить, это неправильно, нетипично, слишком человечно — с чудовищами по-людски не треплются, не для них подобные манеры, но… отчего-то хотелось верить, что этот мужчина — все же не до конца монстр, а лишь наполовину, может и на девяносто с копейкой процентов, только не на сто. — А тебе дело есть? — грубо поинтересовался, тут же кольнув: — На меня смотри. — Немного. Мы же друзья. — Оперировать подобным аргументом было глупо, но в то же время именно он казался шатким мостиком меж ними, верить в него хотелось отчаянно. — Ты мне помог и все еще помогаешь, поэтому… поэтому мне не все равно, что с тобой происходит, если честно. — Вот как. Кощей замолчал, переваривая ее слова, все еще наблюдая за девушкой, чувствовавшей себя ни мертвой, ни живой — у нее даже колени слабо затряслись, будто в легкой судороге, тяжело было выдержать прямой взгляд. А зрачки у него как точки, пускай и тяжело их разглядеть поверх карих радужек — все время кажется, что смотрит он двумя зияющими в белках дырами, хотя в пересветах утреннего солнца палитра оттенков рассыпается на желтые и черные полутона, раскрываясь многогранной «радугой» коричневого. — Голова болит. — Бросил вдруг, махнув рукой коротко. — Все еще. Шуруй завтракать уже, «подружка». — Прозвучало издевательски, но в то же время как-то по-доброму. — Хорошо. — Лиза отступила, подчинившись, но только потому, что ей позволили это сделать, послушно убравшись на кухню — там ее и правда ждали вафли, а еще относительно недавно закипяченная вода, которую небольшими усилиями удалось превратить в чай. На самом деле есть совершенно не хотелось, но «расстраивать» хозяина жилища было идеей так себе, а потому пришлось давиться, но жевать, присев на край табурета. Странная привычка, если так подумать, никогда не придвигаться к спинке сидения или стене, все время оставаясь в положении для того, чтобы сорваться с места и… Усилием воли она задвинула себя назад, отпив немного чаю. Наверное, Кощею казалось странным, что девушка не спит на его постели, даже когда это негласно разрешено, упорно выбирая себе уголки на полу, но он ни разу не озвучил мысли на этот счет. Все ли его устраивало? Черт его знает, но спрашивать не хотелось, да и смысла не несло — гостье и так было нормально, пускай у нее больше и не было своего места хоть где-то. Нет, формально оно, конечно, было, но физически не ощущалось вовсе. Хозяин жилища пришел на кухню чуть позже, забравшись в холодильник за ледяной чекушкой водки, которую затем унес в коридор — явно планировал продолжить с друзьями распитие уже в подвале «Универсама», отчего-то перенеся туда встречу под формальным предлогом. Неужели там было лучше, чем в собственной квартире?.. или причина таилась совсем в другом, что Лиза осознавала крайне смутно, пожевывая практически безвкусную вафлю с кремом из шоколадного теста, если судить по ощущениям на языке. Мужчина больше не заглядывал к ней, скрывшись в ванной комнате, наверняка приводя себя в порядок, а девушка предпочла остаться на кухне, будто пережидая бурю. Отчего-то она ощущала себя разрозненно, нервно и не в своей тарелке, то ли от сна не отойдя, то ли попросту не понимая, почему все еще находится здесь. Реальность все больше походила на вымысел: ну как ситуация могла принять подобный оборот? И где сейчас родители? Что с ними? Почему они даже не попытались сами выйти на контакт?.. Впрочем, подобные мысли быстро отступали на второй план, ведь на первом теперь находилась «самостоятельная жизнь», вернее пародия на нее. Вроде бы сама по себе, но в то же время не нужно заботиться о деньгах и продуктах — все появляется на кухне силами другого человека. На работу ходить не требуется, но желательно, но никто не наседает на уши, презрительно бросая едкое «поломойка» в спину, когда нужно собираться. Даже наоборот — кажется, что Кощей как-то повлиял на руководство, иначе с чего такая «щедрость» и позволение от работы с утками перейти к зашиванию чужих ран? Он ведь один знал, что ей это нравится, вернее даже не знал — догадывался по косвенным признакам. — К твоему возвращению я ужин приготовлю. Омлета мало будет. — Лиза дождалась, когда мужчина выйдет из ванной комнаты, вытирая лицо полотенцем, замерев в дверном проеме коридора. — Ты не против? — Как я могу быть против? — он коротко фыркнул, небрежно дернув плечами. — Только не сожги ничего. — Не сожгу. Она вновь осталась в квартире одна, но на этот раз все же решила последовать совету «друга» и хотя бы прогуляться, выбравшись наружу с альбомом и карандашами — как и раньше, но уже без Маши, а потому все было не тем. Как же было жаль, что у Жени в общежитии совсем нет телефона… Двор для посиделок было решено выбрать не «свой», забравшись подальше, к соседям, чтобы и не у старого дома, и не у нового — ровно поперек, посередине, на «ничьей» территории, принадлежащей «Универсаму». Наверняка где-то здесь и проживал Зима, а может и его злющий, как собака, товарищ, бродил по окрестностям, будучи выписанным из больницы или и вовсе в нее не попавший. Бывали ведь случаи, когда группировщики выносили своих и чужих прямо из палат и реанимаций… Ранним утром люди спешили на работы, ездили на машинах, переговаривались друг с другом, занимались обычными делами, страшно напоминая Лизе ее родителей, до которых теперь было невыразимо далеко, но при этом — рукой подать. Этакая ситуация Шредингера — жизнь и смерть в одном лице. Переваривать боль удавалось лишь через творчество — с Кощеем разговаривать по поводу семьи не хотелось, и так лишнего ляпнула, а кроме него и обсуждать толком было не с кем, ведь жертвой новых слухов стать совсем не хотелось… на мгновение девушке показалось, что уж Зима-то точно понял бы ее, попытайся она затронуть столь щекотливую тему напрямую, а не через разговор со знакомой на посте регистратуры, но как-то до боли было страшно и к нему лезть, и его за собой утягивать. Так и замерли в безразличии вкупе с неведением. На альбомном листе рождались каракули карандашным грифелем, тонкие и мертвые. Клубок, дерево, ключ, дверь — все сразу. Под ногами, казалось, не трава зеленеет, а разверзлась пропасть. — Лиз, чего тут сидишь? — окликнул кто-то, и она подняла взгляд, выразительно качнув носком босоножка, расположилась удобно — на перекладине округлой спортивной железной «лесенки». Поначалу показавшееся незнакомым лицо быстро вспомнилось — тот самый полицейский, отца друг, Ильдар Юнусович. Прогулку устроил здесь, что ли? Ну так место сомнительное, тем более в такую рань. — Могу подойти? Поговорить с тобой хотел. — Можете, конечно. Девушка не стала спрыгивать или двигаться лишний раз, вместо этого только склонив голову, вновь вернувшись к рисованию. Будь что будет — не уволочет же ее этот человек, которого Кощей бы презрительно назвал «ментом», невесть куда? Даже если и в участок, то что предъявит? — Так чего сидишь-то здесь? Мать с отцом дома волнуются сидят, волосы на головах рвут, а ты в десяти метрах, можно сказать, отдыхаешь. — Не волнуются они. — Отрывисто отозвалась Лиза, медленно поведя плечом, затем подняв взгляд — на собеседника всегда нужно смотреть прямо, чтобы показать, что тебя тоже уважать нужно. — Правда. Совсем. — Она помолчала немного, выдохнув и вдохнув поглубже, наполняя плоскую грудь воздухом. — Иначе заявление бы написали, а не к Вам лично пришли. Знают же, что все со мной хорошо, просто злятся. — А на что им злиться? Я наслышан, что ты у нас девочка приличная, в больнице работаешь… вчера, вот, тебя даже на месте видели. — Мужчина поправил очки. — Это достойно уважения. — Им не нравится, что я там работаю, на кого учусь тоже не нравится, поэтому… не беспокойтесь, и они пусть не беспокоятся — я уже с общежитием договорилась почти, а пока у подружки там же живу. — Новая правда придумалась стремительно, даже не пришлось усилий прилагать. — И все в порядке. — Тогда что ты делаешь здесь? Кажется, в этой части города никакого общежития нет. — К подруге приехала, а она гуляет где-то, не буду же у порога ждать. — Девушка пожала плечами, натянув на лицо меланхоличную улыбку. — Вот и присела порисовать. Она умеет врать, только зачем ей этот навык? Умеет притворяться, только для чего это нужно? Ее ведь растили как «элиту советского общества», а «элите» подобные вещи делать нельзя. Но если очень хочется, то можно, верно? Иначе убедить себя в правильности совершаемых действий уже не получалось. — А что рисуешь? — поинтересовался Ильдар Юнусович, кажется, с неподдельным интересом. Пришлось показать, благо что скрывать именно здесь нечего было — моток черных линий, невразумительные очертания домов, расползшиеся серыми пятнами подтертого подушечками пальцев графита облака. Странное, чуждое даже самой художнице искусство. — Остальное могу посмотреть? Так вот какая у него была цель на самом деле, ведь наверняка мать уже все давно рассказала про содержимое альбома… Лиза сглотнула, понимая, что беды не миновать, а затем неохотно листнула на страницу назад, продемонстрировав неясные наброски человека, которого она знала наизусть, но о котором собеседник по ее скромным расчетам едва ли имел хотя бы малейшее представление. Только вот комната… Он не спросил ничего, хотя девушке нестерпимо захотелось ляпнуть что-то вроде «Да это я в общежитии к соседям заходила, запомнила вот», но она быстро прикусила язык — нечего оправдываться, это только станет поводом для подозрений. Остальные рисунки включали в себя немногочисленные зарисовки комнат, в том числе красками, внимательные глаза Зимы в отрыве от его лица, выдранные клочками листы — некоторые благоразумно остались под кроватью Кощея, будто вычурные трофеи. Ни единого вопроса не прозвучало. — А у тебя талант! Далеко пойдешь, Лиз, — похвалил ее Ильдар Юнусович, такой странный в голубой рубашке жарким Казанским летом. — Может прогуляемся? Обещаю — домой не поведу. — Обещаете? Я верю. Отец говорил всегда, что милиция не обманет. — Не стала спорить с ним Лиза, легко скользнув вниз, прибирая альбом в прихваченный рюкзак.