Ты меня слышишь?

До подъезда Лиза не бежала — летела, держа над головой рюкзак, чтобы хоть как-то спастись от подступающей воды, но все было тщетно — холод уже начал сковывать ее под одеждой, да и ноги промокли, но о возможности простыть думать совершенно не хотелось — она и так дышала в затылок. Подумалось вдруг: «Хоть бы Кощея дома не было! Чтобы не видел…» Дома. Точно. Дома. В пространстве между-между, где вроде бы нет ни уюта ни приюта, но в то же время ждут. Конечно, прокуренное жилище не хотелось называть столь тщательно хранимым словом, но… Все решилось, когда девушка наткнулась на закрытую дверь, вынужденная пару раз ткнуть кончиком указательного пальца в кнопку звонка. Значит, хозяин вернулся. Может, спит. Может, курит на кухне или занят чем-то еще — шума не было слышно, и это радовало, он там хотя бы один. — Ты рано. — Бросил мужчина, пропуская ее, смерив взглядом промокшие насквозь вещи, трещотку бьющихся друг о друга зубов. — Платье высохло, можешь его надеть. — Предложил, проглатывая короткую паузу. — Да, спасибо. Меня п-пораньше отпустили, — щебетнула Лиза, пройдя мимо, тут же сунувшись в ванную. Времени размышлять и беседовать не было — сердце болезненно колотилось в груди, пропуская удары, а зачатки насморка не давали соврать — грядет буря. Но как же так?.. день ведь начался слишком хорошо! Наверное, слишком хорошо для того, чтобы быть правдой. — Ты не завтракала? — внезапно послышалось в спину, когда девушка сунула руки под струю горячей воды, мелко дрожа. — Нет. — Я там принес пакет, разберешься сама, что к чему. Приводись в порядок, чаю заварю, шпроты будешь? — поинтересовался Кощей бегло, замерев в дверном проеме, пока ее бил колотун. — Б-буду. — Согласилась она, понимая, что возможности отказаться нет, тем более что голову вновь начало предательски закруживать. Принес… неясно что, неясно зачем, но принес спустя долгое время отсутствия. Будто задаривал, задабривал, сглаживал острый угол, царапнувший и без того прозрачную ниточку, протянутую меж ними. Пространная забота была смутно приятна, но суть ее Лизе ясна совершенно не была — она же и так не в обиде, какой смысл тогда делать вид, что ластишься? Или мужчина так решил успокоить свою совесть? Девушка забралась в ванную, включив воду погорячее, и закрыла глаза, запрокинув голову. Это не поможет. Может и хуже станет… незачем прогревать и без того пораженный болезнью организм. Очередная ангина? Хотелось верить, что на этот раз пройдет легче, чем предыдущая. А если какой-нибудь фарингит? Думать о себе как о пациентке не хотелось, но внутри все зудело и свербило, было предательски страшно и как-то грустно — в который раз напоролась на те же грабли. Чертово лето. Чертово все. Платье матери Кощея, казалось, повисло на ней мешком, пока руки слабо дрожали то ли от невроза, то ли от того, что выходил наружу скользкий холод. Мужчина нашелся сидящим на кухне под приоткрытой форточкой. На тарелке посреди покосившегося стола лежала пара бутербродов, рядом стояла кружка горячего крепкого чая. Пакет, который нужно было разобрать, оказался у холодильника. Наклонившись к нему, Лиза ненадолго замерла, вглядываясь в полиэтиленовые недра. Яблоки. Много яблок. Килограмма два, не меньше… а рядом с ними: вафли, какое-то печенье в сахарной посылке, россыпь конфет, сгущённого молока банка. Откуда у него такие деньги? — …можно т-торт сделать, — предложила девушка, вынув консервированный продукт, повертев его в ладонях. Больше сказать было нечего. — Можно. Что хочешь делай, все твое. Я хрен его знает, что тебе надо, — объяснился хозяин жилища. Прозвучало ёмко и как-то грустно — похоже, безжизненный голодомор медсестры уже начинал бросаться в глаза. — Я-то и там поем. Перебьюсь, так сказать. — Я тоже там поесть могу. Печенье. — Не смеши, а? Двигать от фонаря ты не умеешь — хреновато выходит. — Кощей коротко фыркнул, закуривая, не забыв затем стряхнуть пепел в консервную банку, опустошающуюся пару раз в день, не реже. — Сама ж штрундя, медсестра то есть, должна понимать, что жрать нужно, без этого ты сдохнешь. Хочешь в больницу слечь? А потом к мамке с папкой в добрые руки? — Не х-хочу. — Простучала зубами Лиза, потупив взгляд. Он прав, и это — самое поганое. Ее невроз сейчас может повлечь за собой проблемы уже нерешаемые, способные откатить робкий прогресс назад. — Тогда ешь. — Протянул девушке бутерброд хозяин квартиры, держа его несколькими пальцами, будто чумную крысу. — Кому скажешь, что я готовил — не поверят, — вдруг улыбнулся он, прищурившись, определенно находя происходящее забавным. — А ты не готовишь? Всегда же холодильник полный, — «угощение» пришлось взять, но желанные шпроты отчего-то показались безвкусными, — ну, не полный, но обед есть. — Для себя — это не о том. — Отмахнулся Кощей, зажав сигарету меж пальцами, стряхнув пепел. Проглотила пищу медсестра быстро, практически не поняв, что ест — ее всю мелко трясло, зуб на зуб не попадал, и даже горячий чай ситуацию не улучшил. В какой-то момент лба Лизы коснулась тыльная сторона ладони мужчины. Он нахмурился, задержав ее ненадолго. Кожа была шершавой, будто наждачка — едва зажить успела. — Спать ложись. — Сказал, чуть подумав, сведя темные брови. Спать. А как? Девушка хоть и чувствовала себя не очень, но о температуре даже подумать не успела, тем более что в дрему ее не клонило — силы из тела начала вытягивать фальшивая бодрость вперемешку с медленно, но верно накатывающей усталостью. К утру точно должно стать лучше, вон, в ней уже целых два куска хлеба и несколько мелких рыбок! Ведь именно так и работает народная медицина. Спорить не было нужды, да и не хотелось — не в привычках Стрельницкой было конфликтовать, а потому она послушно поднялась, чтобы переместиться поближе к батарее, сев Кощею практически в ноги. Даром, что плед так никто и не убрал. — Если рано встанешь — разбуди, пожалуйста, — попросила, тиснув плюшевую игрушку перед тем как увалиться на бок, закрывая глаза. Заснуть сейчас казалось мукой, и пропахший дымом воздух совсем плохо заползал в легкие, вызывая удушье. Некуда было не деться от противного ощущения в груди, будто кто-то скребет трахею когтями, протяжно проводя ими сверху-вниз. Вспомнилась мать, что бдила над ее кроватью в такие моменты, не забывая порыкивать на отца, готового в любой момент устроить скандал… и кислый морс из клюквы показался вдруг до боли желанным. Не будет его больше. Ничего не будет. Она на чужой территории, она — приживалка, пришитый парой ниток лоскут, который не жалко оторвать с корнем и выбросить. Назад нельзя, а впереди только туман, неясность, страх. Стало ясно — не справится. Не выдюжит. Сломается. Уже трескается, как фарфоровая куколка, изо всех сил брошенная на пол. Какой осколок отделится первым? Психика? Физика? Привиделось в бреду тихое: «Лиз, а дома-то хорошо. Ну давай, вернись, тебя там примут. Ну поругают чуток… и что? Кого не ругают…» И мысль казалась разумной, но в то же время так от нее закорежило! Аж забило в лихорадке. Тушка выгнулась дрожащей дужкой, сжалась комком, пока за окном моросил дождь часто-часто, практически стоя стеной. Глупая погода… такую прогулку испортила, все настроение испоганила. Хоть бы Зима так же не свалился. Хотя он же парень покрепче будет, хоть и жизнью битый, не должен. На это хотелось надеяться, в это девушка старалась истово верить, и рассудок ее носился по кругу до самого утра. Конечно, на работу ее не подняли. Не попытались даже — не до этого было бродящему вдоль стен неприкаянным чудовищем Кощею, кажется, впервые растерянному. Что он думал? Какие ощущения роились в нем? Что откликалось? Что молчало? Ситуация была сюрреалистична, выходяща за рамки всех возможных, на нее невозможно было реагировать адекватно. Ведь казалось бы — сделал что-то «хорошее», притащил продуктов, «загладил» вину, не кричал, не ругался, взял себя в руки. А это не помогло — судьбе, в общем-то, все равно, что человеку хочется, она свою линию выстраивает, в случае с девушкой особенно болезненную, режущую по живому. Слышать, как она кашляет во сне, было неправильно. Голова болела. — …тяжелая, блять, — прорвался знакомый голос сквозь сумрак дремы Лизы, когда она уже потеряла счет времени. — Не дергайся. Зачем бы ей дергаться? Что происходит? На мгновение стало слишком легко, а затем висок ткнулся в плечо Кощея, показавшееся вдруг таким холодным под тканью рубашки. Он что, поднял ее? Смутно удалось понять свое положение в пространстве, а следом пришло осознание: ее куда-то несут. Вариантов было немного, один хуже другого, от ванны до балкона, но девушка не угадала — мужчина уложил ее на собственную кровать, после замерев рядом, смотря сверху-вниз, тяжело выдохнув. Кажется, оба они были в растерянности. Каждый — в своей собственной. — Все х-хорошо, — глупо проговорила она, мягко дрожа, будто пробиваемая разрядами электрического тока. — Да, Лиза, все хорошо, я бы даже сказал: «Все замечательно!» — голос хозяина квартиры прозвучал мрачно и отрешенно, а сам он на мгновение прикрыл глаза, раздумывая о чем-то своем. Вдохнул поглубже. Выдохнул с раздраженным рычанием сквозь зубы, рвущимся из гортани. — Я позвоню на работу, отпрошу. А ты останешься дома, здесь, ясно? Будто бы у нее был выбор. — Мне на работу н-надо, — полилось зябким бредом. Надо ведь… там травматолог, он ведь так в нее верит, там больные, им уход нужен, там звонок от Зимы. Даже если не сейчас — когда-нибудь. И почему именно этот парень? Из всех людей — группировщик? — Уже не надо. — Кощей набросил на нее половину одеяла, на котором девушка лежала, а затем двинулся в коридор, там взявшись за телефонную трубку. Не пошутил ведь — действительно набрал нужный номер, затем проговорив отчетливо: — Елизавета Стрельницкая сегодня не выйдет, заболела она. Ага. — Остальное утонуло во тьме опустившихся век. Как-то быстро худо ей стало, и суток полных не прошло, а внутри уже все начало гореть, дымиться, полыхать… кашель робкими хрипами вырывался из груди, руки дрожали, было тяжело дышать. Симптомы обычные, но какие-то неправильные — все скопом, вперемешку, неудачной комбинацией. Одно радует — хотя бы не на полу. Не на жестком. Кровать у мужчины хоть и так себе, но все же неплоха, в ней тепло, и из нее можно смотреть в окошко на расходящиеся по небу тучи. Весь мир Лизы, кажется, сузился до размеров этого окошка, когда она спустя несколько часов вновь открыла глаза. Внутри все горело. Рядом никого не оказалось, только на кухне свистел закипевший чайник. Он, кажется, ее и разбудил. Почему никаких больше звуков не было?.. съехав на пол, потому что встать не получилось, девушка ткнулась спиной в край кровати, запрокинув голову. Отчего-то просто пройти несколько шагов стало для нее невыносимой мукой — ноги болели так сильно, что их совсем не хотелось сдвигать с «насиженных» мест. Игрушка одиноко покоилась на подушке, явно не сама добравшись до этой комнаты. Что за подобие заботы? Его было слишком много, чтобы быть правдой. Всего было слишком много, чтобы верить. — Лиза, блять… — прозвучало уже знакомое, пахнущее дымом, и ее подтянули вверх, отправили обратно в лежачее положение, нависнув. Чайник почему-то замолчал. — Тут лежи. Или сиди. Тут, ясно тебе? — Ага. У нее заплетался язык и дрожали ресницы. Собственные слова казались сущим безумием, вырывающимся из горла. Их спутал кашель, последовавший следом, и Стрельницкая съежилась, прижав к груди руки. Глупая поза младенца, позволяющая почувствовать себя защищенной. Только вот продлилась иллюзия безопасности недолго — Кощей быстро ткнул ее тыльной стороной ладони в лоб. — …сейчас аспирин принесу, выпьешь. Жаропонижающее. Всего несколько глотков воды, и уже хочется согнуться, чтобы выплюнуть ее обратно, и только усилием воли удается проглотить горькое лекарство, почти не поднимая головы. Нельзя быть такой. Нельзя быть слабой. Если она сдастся сейчас — все будет потеряно, и они откатятся назад, туда, в родительское гнездо… впрочем, этого, кажется, было не миновать — лучше не стало ни к вечеру, ни к следующему утру, и не смогли помочь ни отрешенные взгляды мужчины, ни то, что он приносил ей горячий чай и пытался вынудить поесть. Настаивать почему-то не стал, вместо этого утянув с кухни табурет, на котором теперь стояло все сразу. Где он спал?.. черт его знает, но явно не в своей кровати. Лиза об этом, однако, не думала — она совершенно потеряла возможность размышлять лежа безжизненным телом, способным только на кашель, и пытаясь не закрывать слипающиеся глаза. Мир двоился и плыл, кружился каруселью, не желал замирать, останавливаться хотя бы на мгновение. — …температура пятые сутки. Пятые? Ей отчего-то казалось, что прошел максимум один день. Бледная, с бисеринками пота на лбу, девушка стала похожа на мертвеца, а все ее перемещения по квартире ограничивались переползаниями в ванную и обратно. Есть не хотелось, но внутри все противно скручивалось. — …я откуда знаю, какая? Не замерял, то есть. Нечем. Что вообще произошло? — …хорошо. — Сбросив трубку, Кощей сунулся в комнату, замерев, оперевшись спиной о дверной косяк. В зубах его была тонкая трубочка незажженной сигареты. — Проснулась? Замечательно. Надеюсь, ты еще помнишь, что ты моя сестра, да? Теперь, — он сделала акцент на этом слове, — не подведи. Хотя спросу с тебя… — и отмахнулся, запрокинув голову, закрыв глаза. Он был волком, шляющимся вдоль стен, не выходящим больше в центр зала. Он был до боли в костях неясным, настороженным, напряженным. Пружина. Импульс. Выстрел. Зигзаг. Лизу снова заволокла темнота.