Сестренка

Она не услышала, как позвонили в дверь, не очухалась, когда лба коснулась чужая холодная рука, только зябко выдохнула, сжимаясь в дрожи, когда сквозь заложенность в ушах и туман в голове прозвучали малопонятные сейчас слова: — Ей в больницу бы, это не шутки. Ангина гнойная опять или мононуклеоз снова, так сразу и не сказать, на анализы завтра прийти сможет? Я лекарства выпишу. — Усталая педиатрша посмотрела на Кощея, бывшего ни живым, ни мертвым, никаким. — Сегодня купить и принимать, а завтра в семь утра в сто десятый кабинет на забор крови, если мононуклеоз подтвердится — придется класть. — …не хотелось бы класть, в домашних условиях совсем никак? — спросил мужчина едва слышно, стоя в пороге. Кажется, он вообще не двигался с места все эти дни, практически не заходя в комнату, больше ошиваясь снаружи. Странный такой. Его же квартира. Его же распорядки. Его территория, так всегда было — долгие месяцы знакомства, еще более долгие годы до этого. А теперь все ощущается чужим, неправильным, надломленным, собранным из разномастных стеклянных осколков. Будто нет у этого жилища хозяина и не было никогда, спальня так и вовсе превратилась в умиралище. — Почему не хотелось? Дело серьезное… Родители-то где ее? Всегда на ту квартиру вызывали, — свела брови женщина. И правда, детские врачи ж ее все знали давно, бывая не раз и не два в старом доме. Лизе, правда, сил подумать об этом не хватило, а потому она буркнула что-то невразумительное, залезшее в голову первым: — …в отпуске. — На этом ее полномочия иссякли, и девушка ткнулась щекой в подушку, наблюдая за ползающими под веками «звездочками». — Уехали, ага. А мне на приглядывание оставили, и вот, ситуация возникла. Надо бы решить. — Механически ошибся формулировкой Кощей, но виду не подал, вместо этого сложив руки на груди. — Дома надежнее как-то. Стены лечат, все такое. Все шло не так, неправильно, неестественно, словно по телевизору, и по лицу педиатрши стало ясно — не верит, напряжена. Может, слышала уже, что в семье Стрельницких разлад?.. хотя было бы от кого, эта тайна покоилась за семью печатями, если не за большим их числом. Родители бы точно не стали «раскрываться» перед первой встречной, тем более перед такой «важной» персоной — за человека они не считали во врачебном мире только собственную дочь. — Стены лечат… Вам, Константин, не о стенах думать нужно, а о том, что с сестрой делать — она ж никакая, от любого чиха помирать ложится. Намучались вы с ней, — все же цокнула женщина языком. Так странно было слушать ее… пытаться понять, о чем идет речь, но не улавливать даже собственные мысли. Каждое слово было знакомым, но значение его потерялось, ушло. — Я же еще матери Вашей говорила: «Следите за ребенком»! В санаторий ее свозите, что ли, на Юг, воздухом свежим пусть дышит, соленым желательно, ест нормально, а то ну что это такое? Морсы пьете? — очередной вопрос ненадолго создал зыбкую тишину, разорвать которую Кощей сумел не сразу. Он или кивнул, или мотнул головой, чем вызвал бурную реакцию все той же врачихи: — О чем и речь! Температура оказалась значительная — тридцать восемь с половиной, о чем сообщили в последнюю очередь, напоследок пообещав натравить на семью опеку, если завтра же Лиза не явится на анализы. Дела поплохели быстро, когда мужчина скрипнул дверью за спиной уходящей медпомощи, замерев затем в коридоре, будто боясь возвращаться назад, хотя это слово совсем не подходило к любому описанию его. Страх был не тем, что хотя бы отдаленно напоминало владельца квартиры, если только говорить не о воплощении — вселять малоявный ужас в собеседников тоже ведь считалось, да? — И что с тобой делать? — спросил он мрачно, вновь замирая в пороге, глядя как на чумную. А все же было в его реакции что-то… — …кто-то умер, да? — догадалась девушка шепотом, будто плавая в горячей воде, а потому совсем размыв рамки того, что можно говорить, а что нельзя. — У тебя? — уголки ее губ слабо дрогнули, ладони сжались в судорогах в кулаки. — Так? — Все три вопроса — в яблочко, об этом сказали блеснувшие шильями глаза Кощея. Он бы никому такое не простил, кажется — такое нельзя с рук спустить. — Я здесь мать похоронил. — Вот оно что, даже ответил, спешно закуривая, а затем все же вошел в комнату, пройдя сквозь нее на балкон, скрипнув окном, чтобы воздуху свежего глотнуть — все одно опять дождь собирался. — На этой кровати и в этой комнате она умерла. Все сошлось, только легче от этого не стало никому. — Прости. — Перекатившись на спину, болезненно сжавшись от боли в подреберье, Лиза кое-как перевернула голову на левую щеку, чтобы иметь возможность наблюдать за ним, дымящим на улицу. Неправильные взаимоотношения. Высосанные из пальца. Возникшие из воздуха. Так разве бывает? Аж в животе все скрутилось, вырывая из горла сухой хрип, когда удалось на секунду задуматься. Что они вообще делают? Что она делает? Здесь? Умирать… вздумала. Сама же виновата, сама ввязалась и вляпалась, сначала с ним, затем — с Вахитом. И всем жизнь испортила. Как сука, ей-богу. — В больницу завтра с утра, так уж и быть — свожу. — Наконец, бросил он ей, не оборачиваясь. Как же жгло горло… а в разуме все еще большим огнем горело, противно сжимая шею костлявыми руками. В бредовых снах ей часто виделась мать, сидящая на краю постели, совсем как в детстве или с месяц назад. Она была бледной и усталой, вечно держала на лбу дочери бледную ладонь и что-то напевала сквозь зубы, прикрыв глаза. Отец не появился ни разу в поле зрения, но отчего-то Лиза знала — он стоит на пороге, не решаясь войти в комнату, совсем как Кощей. Кощей. Кащей, если по-сказочному. Теперь еще — Константин. Почему к нему обратились именно так? И такое имя ведь… подходящее? — Как тебя зовут? — спросила девушка, как ей показалось, через несколько минут, хотя прошло уже с час, и в спальне никого не было. Удивительно, но мужчина откликнулся, правда в поле зрения не показался, витая где-то на границе сознания бесплотным голосом. — Какая разница? — Она назвала тебя «Константином». — Тогда зачем спрашиваешь? — ответили спустя пару секунд молчания, не успевшего затянуться вокруг горла. — Константином и звать, в общем-то, только ты не запоминай, лучше по старинке. — Хорошо. Не стала задавать бессмысленные вопросы, бередить душу, царапать память. Не хочет — не нужно, не каждой вещи в этом мире нужно объяснение. Закрыв глаза снова, Лиза растворилась в дреме, не ожидая ровным счетом ничего, кроме возможности принять лекарства, которые появились в доме уже в середине дня, но были выданы ей только за ужином, состоявшим из пресного куриного бульона. Он казался безвкусным, и от одного его запаха начинало тошнить, но девушка заставила себя сделать несколько глотков из чашки под пристальным взглядом «друга», пившего чай, сидя рядом. За ее несложным приемами пищи мужчина в целом старался следить, но все время тягостно молчал, иногда выбираясь на балкон покурить. У него не было желания находиться с ней рядом долго, и это ощущалось тяжестью, пустым взглядом, тягостной тишиной. — Поправляйся давай, — бросил наконец Кощей, вновь замерший вне поля зрения, — поскорее. — …стараюсь. — Хреново стараешься. Беззлобное обвинение девушка пропустила мимо ушей, довольно быстро вновь задремав, будто желая промотать нескончаемую тягомотину дней подобно кассетной пленке. Во сне волос ее касались кончики пальцев матери, и она вновь оказалась лежащей дома в тишине и уюте под мерное трещание телевизора. Очередная серия «Гарфилда» с невообразимым сюжетом прокатывалась перед глазами по экрану телевизора, только почему-то без звука. В уши, казалось, кто-то влил пару литров горячей воды — значит, снова наступает на пятки жар. Что там говорили? Мононуклеоз?.. вполне возможно, что это и правда он, если судить по боли под ребрами, но от догадок не легче — лечиться дома вряд ли выйдет, хотя если Кощей очень постарается… с его-то связями возможно все. Связями… А есть ли они на самом деле? Что-то большее, чем главенство над подростковой шушерой, боящейся и косого взгляда? Криминальный мир Казани, да и всего СССР, был для Лизы загадочен и неясен, и даже знакомство с малой частью его на самом деле ничего не прояснило. Безусловно, Конс… Кощей мог дотянуться до каждого уголка города, коснуться его, дернуть за ниточку в свою сторону, но чем подход его отличался от возможности того же отца обратиться к нужному человеку? Забавной показалась вдруг мысль о том, что не сильно-то они и отличаются. — Домой бы тебе… что здесь забыла? — в уже который раз послышался то ли внутренний голос, маскирующийся под мать, то ли наоборот. — Хватит уже гулять. — Не хватит. — Шикнула девушка в свой собственный бред. — Мы же тебя примем, куда денемся? Ну поругаем чуть, с кем не бывает, — проворковала женщина ей на ухо, укрывая тяжелым пледом. Домой… но она ведь уже дома. Ютится в чужой спальне, словно вор, ходит по стенке. Что изменилось? Мнимый покой больше не существовал, а денег было не то что впритык — не было вообще. В них ли счастье? Идея рая в шалаше казалась все более шаткой. — Не хочу я к вам. Не хочу. Дернувшись во сне, она вздрогнула, перекинувшись на спину, грязные светлые волосы разметались по подушке. Игрушка, лежавшая под боком, казалось, вдохнула полной грудью пыльный воздух. Не быть ей нигде никем, кроме приживалки. — Да ты же всю жизнь с нами, Елизавета, куда ты денешься? В соседнем дворике живешь и думаешь, что не встретимся? — спросило подсознание зловещим тоном, бередя самые злые, но логичные мысли. Конечно, хотели бы ей вцепиться в горло — уже бы это сделали. Зачем тогда пустили?.. что вообще к этому привело? — Просто мы тебя никогда не любили. Вот оно что. Самая тяжелая мысль навалилась на грудь, мешая дышать. — Ты нам всю жизнь сломала, исковеркала, Лиз. Если бы не ты — может, уехали б из этой Казани, а? Сына б родили, — продолжили процарапываться сквозь трахею тяжелые слова. — Или двух. А теперь за тебя волноваться, ночами не спать… ты же болезная, загнешься без нас. — Ничего я не загнусь! Не загнусь! Все выдержу! — Чего орешь дурниной? — ткнули ее в плечо ладонью, и девушка не сразу сумела разлепить глаза, ошалело уставившись прямо перед собой. — Я тебя спрашиваю, блять. — Сонный и злой голос резанул по ушам, вынудив зажмуриться тут же — на всякий случай, будто в ожидании удара. — …с-сон приснился. — Сон, значит… молча спи. — Кощей явно был не в духе, и разило от него страшно всем подряд от курева до спирта, размывая романтичный флер бандитского образа суровой реальностью. — Ясно? — Ясно. — Вот и договорились. — Отрезал он, отшатнувшись, покачнувшись из стороны в сторону, но все же сумев собраться и выпрямиться, хмуро глядя на то ли гостью, то ли сожительницу — едва ли сам определился с характером их взаимоотношений. — Сестренка. — Рявкнул вдруг, развернувшись на пятках — и вышел прочь. Сестренка.