Зималетдинов

На поправку она шла тяжело, натужно, кажется, все силы пустив только на то, чтобы не загнуться с концами — и Кощей помог, подсобил, ухватился за нее, протянув жилистую руку, вытянув девчонку на свет. Такого ли исхода он хотел? Черт бы его разобрал, но стоило Лизе наловчиться, чтобы самой сновать из спальни в ванную, как он исчез, испарился одним днем, буркнув зло: — Вечером вернусь. Но этого не случилось. Ни к двенадцати, ни к двум мужчина не объявился, к утру его след окончательно простыл. В квартире остались вещи, на полке — ключи, в комнатах — запах одеколона. Это было ожидаемо, и досиживающая больничный медсестра даже не попыталась начать поиски, вместо этого оставив все как есть. Она понимала, что Константин сунется обратно тогда, когда сам захочет — находился уже волком вдоль обшарпанных стен, выкурив все свои запасы, пробыв мутным трезвым стеклышком, кажется, с месяц, а может и больше или меньше — календаря у Лизы не было. То ли десятое, то ли двадцатое сентября маячило на горизонте, и единственным развлечением девушки оставалось чтение художественной книги про себя, за которым следовало рисование дрожащей рукой. Проматывая сутки неспокойными сновидениями, Стрельницкая, кажется, совсем потеряла себя в серых буднях. Всякая мотивация полегла на дне стакана с крепким черным чаем вкупе с остатками вчерашней гречки. Есть вскоре тоже стало нечего. Выбираться на улицу самой впервые за столь долгий срок было страшно, неловко даже как-то, но… — Лиза! — послышался знакомый голос, но не тот, который сейчас хотелось услышать. Вахит. Давно из Москвы приехавший, все такой же бритый под ноль, в серой ветровке поверх майки — одежды у него было не так уж много, а та, что оставалась, разве что с плеч не ссыпалась — денег в семье Зималетдиновых не водилось, а на себя парень не тратился, все полученное с дел группировки спуская «на прокорм». Разве что вот обещал привезти… только что именно? И привез ли? А может уже давно сдал в комиссионку? — Привет. — Стрельницкая осторожно оперлась спиной о край ограды у подъезда, стараясь не смотреть собеседнику в глаза. — Что случилось? — он замер напротив, покачнувшись из стороны в сторону, не касаясь и не обжигая взглядом, только глядя все одно пристально, живо, с легкой опаской. — Бледная вся… лежала где? Сразу догадался, только знал бы всю правду целиком, а не малую часть — что тогда бы озвучил? — Мононуклеоз, еще сверху всякое. В больницу было нельзя, я у брата вот… слегла. Сейчас подышать вышла. — Полуправда оказалась скользкой на вкус, немного сладкой, с оттенком горечи, будто прогоркший мед. — За хлебом в киоск. — Да ты на ногах едва стоишь, давай я сгоняю, у меня время есть, — глянул Вахит по сторонам, будто боясь, что увидит кто, — присядь пока. Тебе только хлеб нужен или еще что? Не сказать же ему, что дома из еды только остатки чайной заварки? Пришлось натянуть на лицо подобие улыбки, моргнув медленно-медленно, задержав дыхание — легкие все еще хотели сорваться в болезненный кашель, но тогда Зима точно заподозрил бы, что знакомой его дурно. — Только хлеб. Вот. — Она протянула деньги, но парень только отмахнулся: — Ну тебя. Посиди тогда, хорошо? Десять минут. — Хорошо. Спорить не хотелось, оставалось только смотреть на удаляющуюся спину, отчаянно проматывая в голове воспоминание за воспоминанием. Как с ним говорить? О чем? Кто они друг другу? Что будет, если на горизонте появится Кощей, определенно бросивший ее, но ради чего? А точно ли он вообще её бросил? Ну да, ушел. Ну да, испарился, исчез, растаял, вышвырнул себя из пропахшей куревом квартиры, но!.. за этим ведь определенно было что-то большее, ведь так? Не мог он оказаться простым, человечным, раскладывающимся на действия и противодействия, не мог ведь, правда? Думать было тяжело, ещё тяжелее оказалось взглянуть на Вахита, вскоре вернувшегося — он притащил ей каких-то конфет, вафель, хлеб тоже не забыл, сунув все это в авоське девушке на колени, сев рядом, протяжно-трепетно заглянув в лицо сбоку, будто боясь смотреть в глаза. — Я волновался за тебя. В больницу твою ходил, спрашивал. — Спасибо. Какой-то неправильный диалог вышел. Странный. Натянутый. Что ему сказать? Как объяснить? И в горле, как назло, собирается влажный ком, будто впитавший все невыплаканные слезы. Вот и глаза чуть мокнут… краснеет белая, сухая кожа, почти распадающаяся на хлопья от сильных антибиотиков. — Так как съездил?.. в Москву. — Такой невинный вопрос, но важный, чертовски важный, если так подумать — не забыла, поинтересовалась, даже улыбнулась чуть, не глядя на собеседника. — Москва как Москва. — Едва ли Вахит ощущал город чем-то большим, чем переплетением улиц. — Для меня тесновата, а вот Турбо заценил — такие себе там кроссы выцепил — во всей Казани не найти. «Выцепил» — значит вовсе не покупку, конечно, а самое настоящее воровство. Возможно, снял в переулке, возможно — на улице, но сама суть такова, и с ней ничего сделать. То, что для парней это обыденность — неприятная, но ожидаемая новость. Все здесь такие. Подгнившие. Подмерзшие. Отсыревшие. Жаждущие наживы любой ценой, потому что у денег нет веса, а у совести — суммы, за которую ее можно продать. — Я бы хотела в Москве побывать. — Значит, скатаешься ещё. Хоть и со мной… но это когда деньги будут, мы-то зайцами. — Честно признался Зималетдинов. — Что туда, что обратно. Прости, про билеты я немного приврал тогда. Хотелось узнать у него другое. Терпкое. Скользкое. Замершее на кончике языка. Где Кощей? Что с ним? Что говорил? Вопросы забили горло, обернули вокруг шеи тугую верёвку удавки, заклубились перед глазами. — А как тебя пустили туда? Главный ваш… кто-то. Страшный такой. Человек. — Непривычно отрывисто поинтересовалась Лиза, все же сообразив, как естественно беспокойство свое подать. — Так он же и отправил. Кощей — мужик опасный, но умный, все знает, как сделать надо. И когда. — Спокойный ответ вселил уверенность. — Но тебе это не нужно, поверь мне — радуйся, что тогда отпустил. Он не мировой, не добрый дядька, вроде ваших больничных, а самая настоящая прозорливая сволочь. Вот как… что же, это и правда было самое точное описание Константина, пускай девушка и считала иначе, в глубине души она понимала, что двойственность главы Универсама — есть его суть. Добрый, когда захочет, в иных случаях — злой, давящий, холодный. Если в глазах своей сожительницы он еще мог явить свои «светлые» с натяжкой стороны, то что уж было говорить об окружающих, в которых он вселял страх одной своей манерой держаться да громкими речами? Говорить было тяжело, страшно хотелось есть. — Я так и думала. — Просто согласилась Стрельницкая, прикусив губу, кажется, до кровавых бисеринок на языке. В одном она была уверена точно — этот человек ни за что не оставил бы свою квартиру без должного наблюдения, и уж тем более не бросил бы ее, даже если бы очень захотел. Связь между ними была, и это было глупо отрицать, тонкая нить между-между успела натянуться, стать из паутинки хлопком. Но если с ним ничего не случилось, то?.. Времени уже прошло достаточно, а раз Вахит не был взволнован неожиданной пропажей лидера, значит, они как минимум виделись. Эта робкая зацепка и привела к следующему аккуратному вопросу: — Так он здесь где-то живет? Главный ваш. Кощей. — Здесь, прямо в этом подъезде, — взгляд Зимы покрылся корочкой льда, сконцентрировался вдруг на деревянных окнах первого этажа, скользнул выше. — И вы не виделись ни разу? Хотя неудивительно, в последнее время он в подвале шьется. Вот оно что. Подвал. Лиза смутно помнила, где он находится, раньше она только слышала косым ухом от Константина, что есть такое место «универсамовское», где находятся и тренажерный зал, и сейф с «волыной» — почему-то этот момент мужчина часто выделял в речи, не забывая усмехаться. Будто был избранным, который имел в доступе то, что другим только снится. Впрочем, от правды это было недалеко — оружие водилось только у полицейских и… некоторых бандитов, даже не группировщиков. Разве что у отца Стрельницкой где-то в квартире был припрятан пистолет «на всякий случай». — Может прогуляемся, а? — без особой надежды спросил Вахит, кивнув в сторону пустой детской площадки. — Тебе полезно будет, свежий воздух, все такое. — Давай. — Согласилась девушка, кажется, даже не подумав, только собрав всю волю в кулак для того, чтобы встать, удержавшись на ногах. С целой авоськой продуктов ей было непривычно тяжело, но Зималетдинов аккуратно забрал покупки из ее рук. — Я понесу. Хочешь в кино? Там видеосалон открыли в соседнем районе, — простое предложение на пару секунд выбило Лизу из колеи, но она все же отрицательно мотнула головой, сделав несколько быстрых шагов вперед, проверяя, что будет с равновесием — так долго она прямо еще не держалась в последнее время, все больше безжизненно лежа на боку, будто кукла. — Хорошо, тогда просто пройдемся. Разговаривать с ним было странно, непривычно — не ощущалось злости, сдавленной ненависти, напряжения. Парень был в своем роде чист, как белый лист, и не внушал угрозы, пускай ребята на улице и косились на него со смесью страха и уважения. Группировки поглотили город уже давно, и отношение к ним у всех слоев населения было разным только в силу выбора — ко взрослым подростки особо не лезли, скорее пакостили, но если говорить о детях… «пришиться» было для многих единственной возможностью избежать издевательств, но сколь высока была цена этого действа? Разборки, драки, синяки и увечья были лишь малой частью ужаса, что скрывался за маской «братства». — Ты изменилась. — Вдруг сказал Вахит задумчиво, когда они медленным шагом миновали второй угол ограды, добравшись до перекрестка улиц. — Если что-то нужно — только скажи. Знаешь же, что не обижу. Мы друзья. Друзья. Точно. — Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня, даже если тебе и плевать на это. — Повела плечами Лиза, переводя тему. — Слухов больше нет, кажется, но люди же их помнят. На тебя будут смотреть… особенно после того, что я с вашим главным говорила в его машине. Ты знаешь, что это значит для остальных, даже для твоего друга. — Мне важно то, что это значит для меня. Я же тебе еще «Юлдыз» обещал, помнишь? — вспомнил парень, улыбнувшись и склонив голову. Мимолетное смущение его было мягким, будто масло. — Что сходим, как приеду, мороженого поедим. Ты тогда согласилась. А сейчас согласишься? — Соглашусь. Вот только… вспомнилось, как в последний раз улетел на землю парнишка, которому Вахит разбил лицо за то, что тот Лизу вафлершей назвал. Слова Валерия, которые можно было и не додумывать — все на лице были написаны, тоже пролетели в мыслях. Сумел ли Зималетдинов решить этот вопрос? Или отложил его в долгий ящик? Спрашивать было неловко, но внутри все стыло, исходило паром. — Я очень за тебя волновался. У него мелкая дрожь прошлась по кистям, тронула даже уголки губ, но парень быстро отвернулся, собрался, покрепче сжал ручку авоськи. — Если идти тяжело, за меня придержись. — Однако все же добавил, подставив свободный локоть медленно ковыляющей рядом девушке, что затем обвила его руку своими двумя, выдохнув с долей облегчения — действительно же устала, аж сердце зашалило. — Брат твой совсем за тобой не следит, да? Будь я на его месте… — Не надо тебе такого места. — Стрельницкая покачала головой, виновато сипнув после: — Извини. Просто ему и так со мной тяжело — он же мне не отец и не мать. — Ты на глазах таешь. Не говори, что это не так. Когда с родителями жила — тоже все хреново было, но сейчас… Лиз, тебе самой в больницу надо и совсем не работать. Это же лечится, да? Это все. — Вахит явно не понимал, как объяснить все, что скопилось в его мыслях, а потому вывалил это пространно, обще и немного несуразно: — Я же приходить буду, апельсины, все дела, если надо что — все будет. Так и хотелось сорваться, ляпнуть ему в лицо, что ничего не будет, не получится — все комом выйдет, обязательно выйдет, потому что не бывает сказок с хорошим концом!.. но смотря на парня удалось только слабо улыбнуться, чтобы затем успокоить его: — Это просто нервы, я смогу взять себя в руки. Бацильная. Это слово теперь стало не то что описанием — символом. Худая, будто палка, с торчащими узлами локтей и коленей, прячущая выпирающие ключицы и ребра от собственного взгляда, вся светлая, полупрозрачная, что призрак, Стрельницкая совсем не была похожа на живую, прекрасно это понимая. Но и мертвой быть не хотелось, чего уж там, хотя все больше казалось, что на это все равно, и тупой страх ушел, сменившись безразличием, жжением в груди. Кажется, в бреду лихорадки ей действительно чудилось, что она умерла. Может, от этого стало бы легче хоть кому-нибудь? Упокой Господь душу рабы твоей Елизаветы Сергеевны… упаси ее от греха. — Просто нервы… все так говорят, а потом из окон выходят. — Кажется, Вахита ее слова задели за живое, от чего его желваки слабо заиграли. — За дурака меня не держи, хоть и медсестра. Учишься, учишься, а жизни совсем не знаешь, все в своих иголках сидишь и бинтах. Не видишь, как чахнешь. Прозвучало это созвучно с судьбой Кощея не живого — сказочного, сгорбившегося над златом. От этой мысли тошнота подступила к горлу. — Это был тяжелый месяц, — призналась Лиза, качнув головой, — я же все детство по больницам, Вахит, у меня кроме них не было ничего. — Правда была горькой, но нужной, словно микстура от кашля. — А если сейчас попаду, то родителям меня сдадут как миленькую, и отец меня сгноит. Я не хочу снова к ним, понимаешь? Но так сильно скучаю… каждую ночь снятся почти, мать плачет во снах. И я не могу так, совсем не могу — я их бросила. Хоть и сбежала. Синяк ведь был у меня. Прямо на лице. Страшно болел. Только это не сказала, не озвучила, не в силах оказалась, носом шмыгнув и мелко задрожав, взворошив самое темное, потаенное, запрятанное. И почему именно синяк вспомнился? Как точка?