Что мы будем делать?

Лиза даже не успела толком проснуться, как уже оказалась на ногах — Кощей в приказном порядке сначала растряс ее за костлявое плечо, а затем выволок в коридор, не забыв «окурить» в привычной манере, не выпуская из зубов сигареты. Сопроводив сию операцию тягостным молчанием, он набросил на нее ветровку, затем вытолкнув за дверь. Держалась девушка кое-как, но бодрячком, не смея перечить — казалось, от этого зависит ее жизнь. И не факт, что не буквально… на сидении красного «ИЖ"-а было совсем неуютно, хотелось сжаться в комок и закрыть глаза, исчезнув. — …только не возникай, ясно? Сдашь все, что нужно — и домой, никаких тебе палат. — Хорошо. — Согласилась она, медленно обняв себя за плечи, глядя в одну точку. Вот дверь подъезда, вот зашторенные окна, вот зеленятся листья кустов и маленьких деревьев, чьих названий ей не вспомнить. И все это кажется таким родным, но в то же время чужим… чудится, что можно сделать шаг назад, развернуться, уйти туда, где ей дадут лучшие лекарства, какую-никакую заботу, хоть и пожурив… это уже похоже на навязчивое видение, несбыточную мечту! — Хочешь, заедем куда? — спросил вдруг Константин, заводя мотор, такой серьезный и злой, но при этом вдруг покосившийся в ее сторону. — В комиссионку хочешь? — З-зачем в комиссионку? — непонимающе приподняла Лиза брови, повернувшись к нему в ответ. — О чем ты все время думаешь, а? Аж во сне пищишь. — Вот как вывернул, подбив клинышком одну тему через другую, теперь приковав ее своим взглядом к месту намертво, до дрожи. — Что, у мамки с папкой харчи лучше были, да? Не то что здесь… килька да баланда, да? — еще и дымом дыхнул нарочито, после сигарету меж пальцев зажав, не глядя крутанув руль, выезжая. — Ну уж извини, я человек не манерный, мне по масти не положено. Он легко лавировал меж слов, не задумываясь ни на мгновение, мастерски подбирая и тон, и выражение даже губ. — Родители снятся, да, — призналась девушка, не став отлынивать, затем кашлянув в кулак — дышать было невозможно даже с приоткрытым окном, — д-домой зовут, а я к ним не хочу! И не пойду. Но тебе же в т-тягость, навязалась, получается… не знаю, что делать. Потерялась я. Вот как выразилась, взгляда не отводя, еще и губу закусив, мелко дрогнув в плечах, стараясь побороть не лихорадку — собственный страх перед этим человеком, который то ли друг, то ли враг, то ли сяк. — Мне-то в тягость? Мне на тебя вообще похеру, Лиз, — а прозвучало это нежно так, не грубо совсем, как тычок под ребро не ножиком — кончиками пальцев. Может, другое хотел сказать, а вышло что вышло, может то и имел в виду, а все одно медсестра даже чуть улыбнулась, качнув головой, сползя по сидению чуть ниже, подсогнув колени — места было не так уж много, но слабость тянула ее к полу, к земле, к корням. — …я рада. — Рада она… хоть соображаешь — и то хорошо. — Машина спешно двинулась по дороге, а девушка прикрыла глаза, чтобы не смотреть на мельтешение. — А то вчера думал — все, к матери моей отправишься. — Там бы и п-познакомились. — Невпопад буркнула она, не поняв даже, что сознание спешно ускользает, утекает следом за исчезающей верхушкой дома, сменяясь скользкой темнотой, из которой ее спустя некоторое время сумел выдернуть нашатырь. Над головой все было белым-бело. Горький, терпкий запах прокатился по горлу, вызвав кашель, раздражение, желание выгнуться дугой. — Ну что ж вы так… давление девяносто на пятьдесят, усаживайте, — послышался голос, принадлежавший какой-то женщине, кажется, смутно знакомой, и Лизу ткнули спиной в стену, она даже не сразу поняла, что находится в каком-то кабинете на кушетке, — сейчас укольчик сделаем. И не ела ничего с утра, да? Ну коне-ечно. Эх, Лиза-Лиза, вот нет матери рядом — и все, а? А Вы, Константин, хоть немного следите за ней. Вижу, лекарства давали — вот и живот легче, но все одно ей месяц минимум постельный режим показан! Какой уж там месяц… если на учебу через всего-ничего? Захотелось поморщиться, вякнуть что-то против, но девушка смиренно молчала, позволяя проводить с собой различные манипуляции, снова проверить горло, оценить состояние слизистых век. — Анемия еще… мяса побольше в рацион добавьте, вон тщедушная какая, — врачиха покачала головой, пока стоявший у двери Кощей, кажется, не подавал признаков жизни, сверля ее взглядом темных глаз, — деньги-то есть, отец — вон какая шишка важная! Ну это я так, между нами, сами же все понимаете. — Вот как она внезапно заговорила, повысив голос. На столе ее удалось заприметить небольшой мешок с то ли печеньем, то ли вафлями. Ясно теперь. — Понимаю. Не беспокойтесь, все рекомендации в лучшем виде исполним. — Согласился мужчина, прищурившись, затем переступив с ноги на ногу, чтобы размяться. — Так что, без больницы обойдемся? — Обойдетесь, раз так хотите. — Все же «смилостивилась» педиатр. — Хоть и зря. Зря… это было не самое подходящее слово. Речь шла о множестве рисков, осложнений и прочих пренеприятнейших вещей, которые могли произойти, но в то же время Лиза понимала — стоит ей оторваться от друга, и все усилия пойдут прахом — она вновь окажется дома. Не там, в прекрасных мечтах, где ее любят и ждут родители, а в жестокой реальности, полной упреков и скандалов, посыланий к врачу и жестоких тычков. — Так почему она в обморок-то упала, а? — поинтересовался Кощей излишне аккуратно, неправильно — это было в его манере. Угроза, скользящая бритвенным лезвием по шее, которую столь легко не заметить, пропустить мимо ушей, чтобы затем хлебнуть горя сполна. — Это тоже из-за болезни? — Это тоже из-за болезни, у нее температура, — врачиха выдернула из-под мышки девушки градусник, который та даже и не заметила. — Тридцать семь с половиной. Кажется, что немного, но сейчас утро раннее. Едьте-ка вы домой, за анализами через пару дней сами зайдете, если хуже станет — немедленно вызываете скорую помощь! Это не шутки, Константин. Так непривычно было слышать это имя, столь подходившее группировщику. Значит, от него и пошло прозвище? И кто ему его дал?.. Возможности задуматься не предоставилось — вскоре Лиза уже вновь сидела в машине, пока мужчина курил на соседнем сидении, совсем на нее не смотря. Черная рубашка смотрелась на нем похоронным костюмом, а старые брюки в тонкую белую полоску он не менял, кажется, никогда — любимые, что ли? Спрашивать как-то неловко, но интерес упорно грыз ее все эти дни, а сейчас, в мареве лихорадки, любой вопрос казался уместным и совсем не глупым. — …спасибо, что возишься. Это было не тем, что она хотела сказать изначально, но почему-то именно эти слова показались вдруг самыми нужными. Благодарность… как редко на самом деле Кощей слышал ее? Даже не от своей сожительницы, нет, вообще от кого-либо? В их кругах, кажется, не было принято выражаться подобным образом от души и искренне, а потому Константина вдруг передернуло, а сам он выбросил бычок на улицу, на асфальт, заметно насупившись. Что таилось за этим выражением лица? Кто бы знал. Они помолчали немного не каждый в себя — друг на друга, затем машина тронулась. — Так ты хочешь куда-нибудь заехать? Это было не простое предложение, скорее странная смесь недопонятых эмоций. Что ему нужно? Мужчина никогда не делал чего-либо просто так, но в это мгновение вдруг показался до боли искренним, особенно когда покосился на почти дремлющую в невменяемости от температуры подругу. — Я хочу домой. Ей ничего не нужно — и этим все сказано. И речь не о художественных материалах или вкусной еде, Лизе буквально не требуется что-либо, кроме того, что у нее уже есть. Неприятная непритязательность ее не могла не привлекать внимание, ведь от девушки не поступало просьб, требований, прошений, связанных с вещами, они будто вовсе не интересовали ее. Но почему привыкшая жить в комфорте золотой клетки птичка вдруг растеряла свою элитарность? — Домой так домой. Кощей уже привык видеть ее такой. Слабой. Измученной. Истощенной. Привычная маска спокойствия давно уже потрескалась, отползая на второй план, вовсе не прикрывая плачевной сути сущности медсестры. Она, казалось, не должна была протянуть долго, но отчего-то еще жила. И даже смотрела в окно на пропадающие из поля зрения дома, их фактуру, силуэты в окнах. Огромный мир, когда-то казавшийся неизведанным, спрятанным за идеально выглаженной тканью штор. Неужели знакомство с ним всегда происходит именно так? Через боль, пот и слезы? Стены квартиры встретили ее желтизной прокуренности, но девушке было все равно, она кое-как добралась до раковины, оперевшись об ее край локтями, пока друг убрался на кухню, привычно зажимая в зубах сигарету. Нервничал… тут и без вопросов было ясно. Кое-как удалось почистить зубы, пересилив себя, сполоснуть ладони, умыть лицо. И почему с ней приходится так носиться? Добывать лекарства, давать взятки? Другим людям здоровье само шло в руки, а их ее ладоней упорно ускользало. Но разве Лиза не подводила себя к неминуемому сама? Задумываться об этом не хотелось, но отчего-то плечи дрогнули, а глаза защипало. — Ложись давай, чего стоишь-то? Еще грохнешься, заебусь поднимать. — Послышалось усталое из коридора. Сколько она так стояла?.. глядя на саму себя в зеркало, вновь царапая бледные щеки отросшими ногтями? — Мне уже лучше. — Вдруг ляпнула, обернувшись, пошатываясь перебравшись в спальню для того, чтобы вновь безжизненным телом увалиться в постель, не поворачивая головы, не подгребая к себе игрушку, не делая ничего. Соврала снова, отчаянно пытаясь с собой совладать. Не ребенок — взрослая, рабочая лошадка, корчащаяся, строящая из себя, а на самом деле что? Бездарность. Тряпка. Мелочь. — Ага, конечно. Спи, потом завтрак будет, как приду. — Вот и весь разговор. Собрался куда? И внутри все сжалось. — Ну или обед. Не может ведь из-за нее сюда привести никого, продолжить пьяный дебош, и сам кажется трезвее стеклышка, не несет от него так… в последние дни и под «кайфом» видеть его не приходилось, хотя вот он, под боком, одеяло накидывал даже несколько раз. Подобная перемена зацепила, резанула, вынудила выворачиваться наизнанку, искать подвох, поджав колени к груди и закрыв глаза, копаясь в мыслях. — Я приготовлю. — Буркнула Лиза, перекидываясь на спину — жар вновь начинал давить на лоб, выворачивать суставы. — Смеешься, бацила ходячая? Хотя ты ж даже не ходячая толком. — Как плюнул Кощей, наконец соизволив заглянуть в свою же комнату — уже вновь оказался в майке, рубашка болталась на плече, будучи через него перекинутой. — Лиз, даже не пытайся тут порядок наводить. Он не добавил ничего про то, что дом его — это было и так ясно. Не стал говорить лишнего, наградив взгляд исподлобья таким, что захотелось вновь собраться в клубок, вцепиться себе в колени. — Я полезной быть хочу. — Раскинулась девушка руками в стороны, будто душу обнажив — ему и себе назло. — А не так. — Полезной — это хорошо. Это за-ме-ча-тель-но. — Отстучал каждый слог языком Константин в своей привычной издевательской манере, ставя ее на место, затем тиранувшись плечом о дверной косяк, зайдя в спальню, обойдя постель и открыв балконную дверь. — Ну и какая от тебя польза, а? — он помолчал несколько секунд, давая время для ответа, которого не прозвучало. — Вот и я так думаю. Только слова, слова и еще раз слова! Попытка оскорбить проскользнула мимо, мазнула по щеке пощечиной, не вызвав никакой реакции. — Врачом буду. Тебя латать… как сейчас. И твоих людей тоже. Ты же для этого мне помогаешь, так? — Лиза зажмурилась, переваривая собравшиеся в голове мысли — они были пустыми, неоформленными, какими-то несобранными. — Для этого, ага. И ты веришь? Бестолковая, блять, — и снова — беззлобно, беззубо, не вонзающиеся клыки — прикусывание. Запах дыма казался родным, а проветривающийся на балконе Кощей был похож на вычурную статую. Зарисовать бы… не лицо — силуэт. Зарисовать — и повесить на стену, запечатлеть, как взгляд, улыбку, кисти рук, каждый элемент, который только можно перечислить. Он нравился ей весь как образ, опасность, петля, в которую хочется сунуть шею и затянуть потуже. Что-то чужое. Что-то незнакомое. Что-то притягательное. — Ты всегда звучишь убедительно. — Она помолчала немного, выдавливая из грудной клетки потяжелевший воздух. — Так странно жить рядом с ними, но не пересекаться. Как так? — все же прозвучал один из бередивших душу вопросов. — Просто я умею быть убедительным. Думаешь, папка твой такой крутой? Решала типа? Нача-альник, — сплюнув вниз с балкона, Константин приобернулся, опираясь о раму, смотря на сожительницу, чуть приподняв брови, будто пару крыш домиков. — И на него управа нашлась, Лиз. Каждого прижать можно. — И тебя? — А что, хочешь? — такой странный разговор, нереалистичный, бредовый, но как есть — хождение по грани, вызывающее у Кощея холодный интерес. Выбросив окурок не глядя, он снова отвернулся, смотря на стены домов. — Ты не шути так, не баламуть. Прижимают когда силу имеют, вес. А ты что имеешь? Нихера, кроме бумажек своих. А остальные что имеют, м? То-то же. — Нет, не хочу. Но отец может. — Предостерегла Лиза безжизненно, кажется, толком не понимая, что говорит. — Раз И-ильдара Юнусовича подтянул. — Что мне твой Ильдар Юнусович, а? Боишься его, да? — вдруг уцепился, впился ногтями, потащил душу наружу, чтобы вывернуть. — Папашки твоего друг, мент. Знаешь, как здесь, в Казани, ментов любят? — …знаю. — И че тогда мозги паришь? Это моя улица, я здесь порядки строю. Не догадалась еще? Один хрен каждый знает, где ты шатаешься, героиня, блять, — вскрыл болезненный нарыв домыслов Кощей, хлопнув окном, затем скользнув в комнату, сев на край кровати спиной к собеседнице, отрезав: — Повзрослей уже. Повзрослей. Почему вдруг? Именно это? — Я взрослая. — Вяло отозвалась девушка, поджав ноги, дабы не помешать мужчине. — Уверена? И чем же? Что на работу ходишь? Ну да, молодец, но это не делает тебя взрослой. А что тогда делает? Какой момент, какая неучтенная величина? Какие-никакие деньги, наличие крыши над головой, учеба… дело в возрасте? Нет, это было бы слишком прямо и очевидно — никто не любит легкие, прямые пути, лишенные всякой загадки и загвоздки, а уж Константин так тем более. В чем же тогда суть? Потаенный смысл? Поджаренные температурой мозги не могли собраться в кучку, чтобы наконец нащупать то самое звено. — Я стараюсь все понимать. Вот это было уже ближе к правильному ответу, и мужчина фыркнул вопросительно, покачав головой: — И как? Получается? Что можно было сказать ему сейчас? Что он ожидал услышать? — Нет, но я учусь. — Обескураживающая честность была слаще меда, но вовсе не для девушки, почувствовавшей себя прибитой к той же постели. Дай Кощею волю — и он придавит ее, разворошит, выпортрошит, словно гаруспик, рассмотрит органы да душу, изрежет на ленты. Злой он человек. Неправильный. От такого бежать надо, а она — тянется. — Спи давай, ученица, — прозвучало в тишине, — я пока завтрак сварганю. — Так просто, так обыденно — решение бытовых вопросов в этом притоне казалось вымученным, ненужным элементом. Будто в театр марионеточных кукол кто-то забросил дешевую игрушку из детского носка. Лиза не стала с ним спорить или противиться, только привычно зажмурилась — и сама понимала, куда лучше сейчас будет забыться, отключиться ненадолго, будто бы умереть… Так значит, знают все? И родители ее? И отец? А Зима? Вахит? Он — знает? Он — догадывается? Задумывался ли хоть на мгновение этот спокойный парень с темными глазами о том, с кем на самом деле повелся? Или Константин и ему бы выдал сожительницу за свою сестру? Столько колкостей вертелось на языке, но не было возможности их озвучить, не нарушив хлипкого покоя. Только верить хотелось отчаянно, по-детски так, что уж он-то, этот странный, долговязый друг ни о чем не в курсе… и не будет никогда. Не надо ему это. И ей не надо.