Песнь Хатхор, глава 2

Нил встречает его спокойным глубоким дыханием спящего льва и черной гладью, поблескивающей, как спина сказочной рыбы, и текущей медленным густым потоком, как мед. Слабая струйка запаха реки прорывается под заслон из масел и благовоний: река пахнет водой, травой, легким гниением, не вызывающим отвращения, и чем-то еще — неуловимым и непонятным, но очень знакомым, тем, чем всегда веет от Нила, когда спадает жара, и от этого приходит чувство, будто мучительно ждешь чего-то прекрасного, а оно не наступает и не наступает. Но, думает Рамзес, если Хапи раз за разом не выполняет своих обещаний и не дарит ни Египту, ни его властителю то, знамение чего витает в воздухе каждый разлив, он, Рамзес, сам позаботится о том, чтобы это предвкушение не оказалось ложным и пустым. Он сделает так, что не где-то в небе, в стране Осириса, куда когда-нибудь, но не сейчас попадут лучшие души, а здесь, на земле, в Египте, при жизни всех и на глазах у всех наступит царство света, польется молоко и мед. И эта земля восторжествует над всем миром. Так будет. А сейчас Рамзес опускает на воду ладью, подталкивает ее одним мощным движением, встраивая в течение, а потом, пока она не успела далеко уплыть, отходит на несколько шагов и с разбегу догоняет лодку и запрыгивает на борт. И тогда, стоя среди богов, он оборачивается к зрителям. Теперь даже отец приподнимается с носилок, хотя эту заслугу, может быть, и не стоит приписывать себе: возможно, очередной приступ отступил сам собой, и отец смог, наконец, взглянуть на происходящее. А происходит то, на что Сети и вправду следует посмотреть. Толпа вслед за Рамзесом перебралась ближе к воде, и своих чувств не скрывает уже никто: те, кто стоял справа от трона, во весь голос приветствуют его криками восторга — Рамзес с благодарностью замечает, что и Моше участвует во всеобщем ликовании, то ли скрывая свое неодобрение, то ли вовсе избавившись от него. Это изгоняет из сердца Рамзеса последние сомнения. И так же приятно, как торжество друзей, видеть вытянутые лица жрецов и прочего праздного придворного люда. Они тоже не пытаются сдерживаться и притворяться, и это тоже хорошо: Рамзес запоминает недовольных. Не для того, чтобы как-нибудь расправиться с ними, о боги, конечно же, нет. Для того, чтобы знать их в лицо. Знать — и все. Это само по себе полезно. Растянув мгновение, чтобы успеть уловить все, что необходимо знать, да и чтобы насладиться торжеством: не каждый день все-таки становишься царем величайшей в мире державы и — разрази Сет! — не каждый день, да что там, не каждый век царь сам провозглашает свою власть, во весь рост стоя среди богов как один из них, а не преклоняя колени перед выряженными жрецами. А потом он спрыгивает в воду, даже не думая о крокодилах, хотя лодку уже отнесло достаточно далеко от берега и в зарослях папируса ему почудились две чешуйчатых спины, в темноте черных с зеленым отливом. Уж об этом пусть позаботятся боги — нужны же они хоть на что-то, и так все остальное он сделал сам. Лодка медленно уплывает дальше по течению, где ее уже готовятся вылавливать рабы — не разбрасываться же такими изящными вещицами. А над головой Рамзеса смыкается прохладная темная вода, и он едва успевает поймать всплывающий парик. Какое блаженство — смыть с себя всю ту дрянь, которой ровным слоем покрыл его сегодняшний день. И хоть немного охладиться: была бы его воля, просидел бы так, пока Ра на своей вечной колеснице не выедет на небосвод, а дышал бы через пустой внутри стебель тростника. Но и так неплохо. Если обратиться к окончательно попранным им в этот вечер традициям — омовение как символ очищения будущего царя от всего, что могло бы помешать его царственности и божественности, ему полагается. Только происходить оно, разумеется, должно не так: по всем правилам он вошел бы в воду совсем не глубоко, чтобы только обозначить, что заходит в воду, а рядом суетились бы рабы с копьями — отгонять крокодилов. Вон, кстати, они стоят, видит, выныривая, Рамзес. Не знают, куда себя девать. Пусть у Верховного жреца спросят — хотя, судя по его лицу, он тоже предпочел бы провалиться прямиком к Анубису. Коронацию Рамзеса II запомнят надолго. Он стремительно подплывает к берегу, разбивая воду широкими гребками, и ни один крокодил не смеет к нему приблизиться. Белое одеяние, которое протягивают ему те же жрецы, что облили его маслом, — вот того он запомнил — он принимает и надевает, краем глаза наблюдая за Имхотепом. Тот, кажется, что-то придумал: выражение испуга и тревоги на его лице сменилось хитрым и непроницаемым. Минута слабости Верховного жреца, понимает Рамзес, закончилась. Между прочим, если он правильно помнит порядок церемонии, пришло время вручить ему те самые «знаки божественного достоинства», о которых речь шла с самого начала обряда. Их действительно приносят: в красно-золотых отблесках пламени факелов блестит корона — не отцовская, а новая, нарочно сделанная для него, потому что отобрать у еще живого отца корону было бы, пожалуй, чрезмерным оскорблением, которое он совершенно не хотел бы ему наносить. Имхотеп едва заметно одобрительно кивает молодому жрецу, принесшему ящик с регалиями, но, к удивлению Рамзеса, не берет ящика, а подводит к паланкину и сгибается в поклоне перед Сети. Ах вот оно что. Что ж, мудро, нельзя не признать. Жрец хочет, чтобы корону Рамзес получил прямо из рук отца. Неплохое решение: отец единственный, перед кем он готов покорно склониться и дать возложить на себя корону, как ее возлагали на десятки царей прошлого. У жреца он бы, пожалуй, выхватил бы ее из рук и надел бы на себя сам. И жрец это понимает. Отец дряхлый больной старик, а Рамзес уважает немощь — отчего бы не уважать, если она не может соперничать с юностью и оспаривать ее право на власть. А быть почтительным к тому, кто на деле целиком и полностью зависит от тебя, — легко и приятно. Рамзес становится перед носилками на оба колена, и Сети дрожащими руками надевает корону ему на голову. Бедный, бедный отец. Ему бы сейчас полежать в тишине в своих покоях с мокрым полотенцем на лбу, а не сидеть здесь. Ну ничего, потерпи еще немного, отец, скоро все закончится. В короне и со скипетрами в руках Рамзес старается держаться со всей возможной величественностью. Жрецы выстраиваются в торжественную процессию, и Рамзес смотрит на Имхотепа с легкой завистью: хотел бы и он вот так же взмахнуть рукой — и привести целый полк в идеально упорядоченное движение. Хотя… Верные соратники найдутся и у него. Он кивает Себеку и Моше — пора. В рядах воинов тоже начинается шевеление, и вскоре Рамзес оказывается внутри круга. Лицо Моше среди всех — почти единственное, на котором вовсе не заметно следов, оставляемых выпитым вином, — ни красных пятен на щеках, ни странного блеска в глазах. Остальные же явно здесь только наружно, а внутри себя наслаждаются обществом Шаи. Рамзеса не удивляет и не злит это их пристрастие: и при его отце, и при его деде, и при всех династиях прошлого молодые воины пили, гуляли и буянили. Это такое же естественное их занятие, как и сама служба, и пока их интересует первое, они полезны и надежны для второго. Куда хуже, если армейские начальники вдруг перестают кутить и ведут себя благочинно. Вот тогда стоит опасаться заговора. А что им — сыновьям богатых придворных — еще делать? Рамзес и сам на их месте, наверное, пил бы. Да что скрывать — иногда в их обществе приятно повеселиться. Но он, к счастью, царь, а не солдат, и ни на минуту не забывает: Шаи не зря совмещает обязанности бога виноградной лозы с должностью проводника в Поля Иалу. Туда Рамзес пока как-то не спешит. Моше среди них тоже, конечно же, только номинально. От природы он не робок, даже если об этом по его манерам никогда не догадаешься, но Рамзесу он гораздо нужнее во дворце, чем в бою. Хотя, если будет война и Моше скажет «я пойду с тобой», у Рамзеса не найдется слов, чтобы ему отказать. У Себека и компании есть еще одна весьма полезная особенность: даже вусмерть пьяные, они неизменно сохраняют способность исполнять все, что от них требуется. Ах да, они нужны еще и затем, чтобы не давать ему скучать и расслабляться. Потому что никогда нельзя предсказать заранее, что они выдумают. Сейчас, правда, ничего непредвиденного произойти не должно — если, конечно, все-таки не перебрали. Несколько человек выступают вперед, образуя вокруг Рамзеса еще одно кольцо поменьше. Себек и Нахт, еще один придворный бездельник из Себековой команды, только поглупее, — он, кажется, младший сын старого отцовского сборщика податей, — опускаются по обе руки от него на одно колено и обращают к небу круглый плоский деревянный щит, покрытый, как и ладья, узорами и надписями. Рамзес ставит на него ногу, потом осторожно, не подавая вида, что напряженно сохраняет равновесие, — вторую. И тогда круг сжимается окончательно, щит подхватывает еще несколько человек, и руки друзей поднимают Рамзеса над толпой ввысь — туда, где и должен быть тот, кто владеет отныне всей этой землей, с ее раскаленными песками и жестоким палящим солнцем, полями, где сеют ячмень, кусмин и пшеницу, водами, дающими рыбу и таящими смерть, этой страшной и благословенной землей, родящей финики и смоковницы, размываемой дождями и покрытой трещинами от сухого изнуряющего зноя. Все это его, но и он навеки связан теперь с ней, и все, что он ни сделает и ни скажет, Египет будет отдавать назад, как отражает река то, что делает стоящий на ее берегу. Звуки замирают, словно бы люди и кони и вправду смолкли, пораженные предчувствием великих перемен. Слышно, как трещит масло светильников и факелов, как плещутся за спиной воды Хапи, как шелестит камыш, папирус и осока и как поет в высокой траве ночная цикада. А больше не слышно ничего, и все, что было внизу, на истоптанном подошвами и копытами песке, отступает в тень, опрокинутое и смятое тяжелым, черным, огромным и звездным. Рамзес испытывает странное чувство: с каждым глотком воздуха он вдыхает собственное бескрайнее величие, будто боги на самом деле таковы, какими их представляют, а он — и вправду один из них, слитое в один неразделимый сплав с бесконечной малостью любого божества перед миром, данным ему во владение. Купол над головой становится ближе, одновременно прекрасный и страшный, и ему хочется, чтобы мгновение длилось как можно дольше, потому что каждый взгляд, который он осмеливается бросить на небесные пути Ра, окатывает сердце победным гимном, но и чтобы оно сейчас же прекратилось, потому что царь Египта ничего не должен бояться и ни на что не должен смотреть снизу вверх. Рамзес гонит от себя оба эти чувства, но они не отходят далеко, только скалятся по-шакальи и перемешиваются в водовороте огненных всполохов, затягивая его в ослепительную черноту. Равновесие держать не труднее, чем на колеснице, к этому он привык, и как бы ни крутился и не уплывал из-под ног мир, он выстоит. Выстоит — и укротит этот дикий мир, как необузданного коня, и тогда боги, если они наблюдают за ним с небес, склонят головы и воздадут ему должное. И тогда он снова увидит торжествующую крокодилью улыбку — она будет гореть на лице той, у кого много имен: Хатхор, Исида, Сехмет. Нефертари. — Он слезать будет? Давайте его уроним! Рамзес смотрит вниз. Отражая пламя факелов, блестят насмешливые наглые глаза и белые зубы Себека, и один из этих глаз весело ему подмигивает. На Рамзеса устремлены взгляды всех, и он не может даже показать Себеку кулак, но тот понимает без знаков и слов.