Песнь Осириса, глава 1

1258 г. до н. э. Архитектор говорил уже очень долго: Рамзесу казалось, что Ра за это время успел проделать на своей колеснице немалый путь, а потому солнце на небе сдвинулось где-то на палец. Рамзес за этим следил. Больше было как-то нечем заняться. Архитектора, правда, заметная и шакалу скука царя, судя по всему, не особенно смущала. Он продолжал тыкать стилусом в какие-то линии на развернутом огромном папирусе, который с двух сторон держали рабы, и без умолку болтать. Когда Рамзесу надоело, прищуривая один глаз, прикладывать палец к солнечному диску, он от нечего делать принялся разглядывать оратора. С виду архитектор казался очень молодым — надо будет спросить Яхмоса, какого Сета ему прислали такого юнца. Мало что такой щенок, еще и какой-то плюгавый — худой, сутулый почти до горба, невысокий. Воин из него бы не вышел. Оттого, должно быть, и приходится заниматься такой ерундой. То есть нет, строительство, конечно, не ерунда, и кто-то должен им заниматься. Империи нужен камень, нужны статуи, гробницы, дворцы. Иначе как отличить великую державу от поселения дикарей? Царь может носить любую одежду, но для того, чтобы никто не посмел перепутать его с простолюдином, он облачается в золото и пурпур. Так и Империя — должна носить камень, хоть и не это делает ее тем, чем она является. И именно такие, как этот малый, ткут для нее царский убор. Но от подробностей он мог бы его избавить. К тому же думать о собственной гробнице — не самое приятное занятие. Речь, разумеется, не идет о желании отхватить себе в Дуате кусок побольше. Даже если там все и вправду так, как говорят, пускай встречают царя так, как его подобает встречать. Торговаться с богами, как купец на базаре, он не станет. Пышная усыпальница — дело этого мира, а не того. Именно здесь она сослужит ему службу — все ту же. Приумножит величие и славу. Поднимет Египет на такую недосягаемую высоту, что каждый чужеземец унесет в сердце трепет, а каждый египтянин возликует и возблагодарит богов. Богов — и своего царя. Но как бы ни был внешний блеск необходим простолюдинам, Рамзес не находил отдохновения в бесконечном планировании будущего строительства. Мысли о том, во что бы еще облечься, чтобы ослеплять и притягивать взгляды, он предпочел бы оставить женщинам. В дверях бесшумно появился Яхмос, и Рамзес поманил его ленивым движением пальца. Яхмос тотчас же будто растворился в дверном проеме и заново воплотился возле него, деловито склонившись ухом к его лицу. Рамзес ценил его за расторопность, за исполнительность и за почтение без раболепия. Ценил и за то, что Яхмос никогда не был навязчив и всегда появлялся лишь тогда, когда его ждали. Порой Рамзесу казалось, что за последнее он его даже любил — до той степени, разумеется, до какой может господин любить своего слугу. Яхмос был удобен и полезен. Потому и занимал должность, которая была удобна и полезна ему самому. Жаловаться на царскую неблагодарность ему не приходилось. С годами Яхмос обрюзг и округлился, но это нисколько не мешало ему передвигаться все так же бесшумно и все так же безошибочно угадывать, что от него требовалось. Ни один потомственный дворцовый слуга, сынок кого-нибудь из отцовских стариков, не справился бы с этими обязанностями лучше, чем тот, кого Рамзес нашел сам. Двадцать лет назад он углядел Яхмоса — и не ошибся. И вот уже двадцать лет Яхмос ежедневно это ему доказывал. — Это кто? — небрежно бросил ему Рамзес, не трудясь понижать голос. Болтливый архитектор оборвал свою речь на полуслове, глядя на него с недоумением и, кажется, обидой. Рамзес улыбнулся: это хотя бы было забавно. Интересно, что он теперь будет делать? Продолжит как ни в чем не бывало или будет ждать, пока он снова не сделает вид, что слушает? Что бы он ни выбрал, можно будет его за это хорошенько встряхнуть. Сам виноват, что заставил его скучать. Яхмос в ответ на его вопрос закивал понимающе — ему никогда и не требовалось больше двух слов, чтобы понять своего государя. — Это лучший архитектор города, — шепнул Яхмос. — Он был одним из тех, кто строил этот дворец, государь. — Когда это он успел? — Рамзес поморщился. Он с подозрением относился к юным выскочкам. Если в двадцать лет они готовы строить дворцы, как бы к тридцати им не пришло в голову эти дворцы разрушать. Айва, сорванная к столу раньше срока, налита не соком, а желчью. В державе, как и в природе, все должно созревать в свое время. — Не могу знать, государь. Яхмос позволил себе улыбнуться. Рамзес его прекрасно понимал: смотреть на архитектора стало в разы веселее, когда он перестал нести заумную чушь. Он побледнел и растеряно стоял перед ними, не зная, куда деваться. Рамзесу даже стало его немного жалко. — Как зовут-то? — Кар, государь. Это тоже сказал Яхмос. Сам Кар не раскрыл рта, будто у него склеились губы. Рамзес встал и потянулся, хрустнув костями, а потом неспешно приблизился. Кар стоял как вкопанный, и Рамзесу не понравилось, что он даже не склонил головы, когда царь сам подошел к нему. Вряд ли это было от недостатка почтения, скорее от неумения себя держать, но Рамзеса необъяснимо раздражал этот сутулый юноша. Ему не нравилась его манера говорить — много и так, как будто ему, Рамзесу, интересны эти его балки, ступени и помосты. Не нравилось лицо — у него были какие-то слишком черные глаза, и глядели они немного с прищуром, а уж этого вовсе нельзя было спустить глядящему на фараона. — Почему же ты не продолжаешь, Кар? — спросил Рамзес, останавливаясь напротив него и глядя ему в глаза, слегка склонив голову набок. Кар не опустил взгляда, и это Рамзесу тоже не понравилось. — Почему не рассказываешь о том, как будет устроена моя усыпальница? Ведь я, кажется, приказал тебе говорить. Кар прижал руку к груди и коротко поклонился. — Тогда я продолжу, если ты позволишь, государь, — произнес он тихо. — Ты не только горбатый, а еще и глухой? — не выдержал Рамзес. — Я тебе вопрос задал: почему ты не продолжаешь. А не продолжать велел. Кар вздрогнул и еще сильнее побледнел. Рамзес усмехнулся. — Ну? — Я не хотел прерывать твою беседу с господином Яхмосом, государь. — А мне все равно, чего ты хочешь, а чего нет. Да что ты все щуришься?! Разве так подобает смотреть на государя? Яхмос, скажи, должен он щуриться, когда на меня смотрит? — Не должен, государь. Яхмос улыбался тонкой маленькой улыбочкой — тенью его собственной. Большего бы он себе в присутствии фараона не позволил. — Видишь, не должен, — Рамзес снова повернулся к Кару. — Так почему щуришься? — Я близорук, государь. Кар смотрел на него прямо, хоть и с прищуром. Другой бы давно уже поклонился в ноги и залепетал бы извинения, а этот вон — держится молодцом. С одной стороны, Рамзесу это даже нравилось. С другой — не пахнет ли бунтом? Такой бунт, конечно, не опасен. Но царь должен пресекать любой. — Если ты близорук, я подойду к тебе ближе, — сказал Рамзес, приближаясь к Кару совсем уж вплотную и одним пальцем подталкивая его голову под подбородок, чтобы он смотрел вверх, на него, и не смел отводить взгляда. Рамзес был гораздо выше его, и это отчего-то приносило удовлетворение. — И если ты не глух, — продолжил Рамзес, склоняясь к его уху, — то должен услышать, что я сейчас скажу тебе. Рамзесу вдруг пришло в голову кое-что, что заставило развеяться все раздражение и всю ту скуку, которую напустил на него этот шакалий сын. Идея была до того хороша, что он еле сдержался, чтобы не рассмеяться раньше времени. — Навостри слух и приблизь ухо к моим губам, чтоб лучше внять мне. Не каждый день фараон поверяет своим слугам что-то настолько ценное. Он ухватил Кара за плечо и вплотную притянул к себе, не дожидаясь, пока этот тугоумный сарыченок сообразит, что от него хотят. И вдруг со всей силы дунул ему в ухо. И разразился хохотом. А повод для смеха был, и еще какой: при виде рожи этого ученого болвана только каменный сфинкс остался бы серьезным. Рамзес каменным сфинксом не был. За его спиной легким, как перышко на весах Маат, шелестящим смехом рассмеялся, вторя ему, Яхмос. И вдруг дверь в залу отворилась и на пороге появилась рабыня. Она склонилась, коснувшись лбом пола, молча указала на дверь и сложила руки — то ли молитвенно, то ли просто благоговейно. Эту рабыню Размес знал — это была Нурит, еврейская рабыня царицы. Он не позволил бы себе забыть, какую рабыню Нефертари предпочитает всем прочим. Любимой у нее была именно она по одной простой причине — Нурит была совершенно нема. А потому не болтала лишнего — ни в покоях царицы, ни вне их. По той же причине и теперь она изъяснялась жестами. Ее сложенные руки означали, что Нефертари идет сюда. Рамзес сделал головой приглашающий жест. Чем бы он ни был занят, царицу он ждал всегда. Как и она его. Нефертари вошла в залу — и вдох, что сделал Рамзес, когда она уже была здесь, не походил на тот, что он делал, когда ее еще не было. Тот воздух был тяжел, наполнен скукой и удушливым запахом суетных дел, новый же воздух пах медом и разливом Хапи, пах тем временем дня, когда Амон направляет свою колесницу к горизонту, но еще не скрывается по ту сторону земного диска, и тем, когда он только выезжает после тьмы, и лучи его короны облизывают землю, насыщая ее силой. А от самой Нефертари пахло свежими финиками. Яхмос предупредительно выскользнул из залы, оставляя их вдвоем. — Строишь? — она кивнула на застывшего на месте архитектора. Он, кажется, совсем смешался, но теперь было не до него. Размес пошел ей навстречу, и, когда на середине залы они встретились, коснулся кончиками пальцев ее плеча. Нефертари сверкнула глазами из-под длинных ярко-черных ресниц. — Я строю ложе, на котором мы будем любить друг друга, когда Осирис призовет нас в Поля Иалу, — сказал Рамзес. В глазах Нефертари промелькнула тень. — Усыпальницу? — спросила она серьезно. — Все-таки решился? — Я делаю это лишь для умножения величия державы. — Я понимаю. Она подалась еще ближе к нему и вдруг шепнула: — Величие государя важнее величия державы. А государь должен быть живым. — Это всего лишь традиция, — пожал плечами Рамзес. Ноздри Нефертари шевельнулись, но она не ответила. Вместо ответа она поманила пальцем рабыню, державшую невесть откуда взявшийся поднос с финиками. — Ешь, — сказала Нефертари, поднося финик к его губам. — И отдохни. Ты взвинчен и утомлен. Только теперь, когда она это сказала, он понял — так оно и есть. У него болела голова и ныла поясница, и хотелось уйти в свои покои и приказать никого к нему не пускать. А от осознания того, что сделать этого никак нельзя — сам позвал к началу сумерек Нахта обсуждать армейские дела — хотелось взреветь, как раненый гиппопотам. Как Нефертари удается понимать, что ему нужно именно сейчас? Почему это удается только ей одной? Он принял губами из ее рук финик и вгрызся в сладкую мякоть. И вдруг за спиной раздалось покашливание. Рамзес обернулся и не поверил своим глазам. Покашливал Кар. — Это фто такое? Финик во рту мешал Рамзесу немедленно обрушиться на наглеца с подобающим ситуации царским гневом, но хотя бы сурово посмотреть на него он мог. — Простите, государь, простите, государыня, но я должен был привлечь ваше внимание, ибо не успел закончить рассказа. Видите ли, ступени, ведущие к центральному порталу, необходимо выполнить… Рамзес выплюнул финиковую косточку себе на ладонь и произнес громко, так что его голос отразился от стен и потолка залы гулким эхом: — А не провалиться ли тебе к Сету? Я имею в виду — вон иди. Кар как-то странно дернулся, выхватил у рабов свой папирус, скрутил его в трубку и быстро пошел к дверям. Его сандалии слишком громко стучали по каменному полу, и это стало для Рамзеса последней каплей. Нефертари, как всегда, была права — он сегодня слишком устал. Рамзес прицелился и кинул финиковую косточку вслед Кару. Бросок оказался метким — косточка угодила в его искривленную спину прямо между лопаток. Он крупно вздрогнул с головы до пят, на мгновение остановился, а потом, не оборачиваясь, зашагал прочь и скрылся за углом коридора. Внезапно раздался оглушительный грохот, от которого Рамзес чуть не подскочил. Это рабыня уронила поднос с финиками.