Постройка

      Все в городе знали, услышав громкий стук лошадиных копыт, разносящийся по лондонским улицам с далёким и разногласным эхом, это означало затихнуть, сравняться с землёй или любой другой плоскостью. Шерсть коней можно было бы назвать банальной метафорой тёмной ночи, особенно когда блестящие ворсинки переливались на солнечных лучах или в прозрачной поверхности луж. В карете, которую везли четыре чёрногривых красавца, восседал всеми известный местный достопочтенный человек, чьё присутствие вообще в каком-то месте было своеобразным чудом. Если бы неприязнь, злость, и всё негативное имело олицетворение в виде мяса, кожи и костей — то именно эта персона таковой и была. Никто точно не мог сказать, когда началась эта борьба против всего общества и человечества, кружащего вокруг него со скоростью мира. Может, будучи ребёнком, это не так сильно было видно, все видели одни лишь румяные щёчки, блестящие голубые глаза и светлые, всегда причёсанные волосы. А может, именно всё это, поведение каждого человека, фальшивой мишурой как в одеянии, так и в характере, и посеяло семена ненависти. Тем не менее, румяна слились с бледной кожей очень быстро, глаза стали более холодными, прозрачными. Никто не интересовался таким отношением ко всему, а он и не рассказывал. Он вообще мало чего рассказывал для тех, кто пытался провести время с ним поблизости. Имя его не внушало страх или ужас, но дрожь время от времени пробивала, ведь хуже страха может быть незнание. Его поместье, ничуть не уступающее в красоте и величии соседям, рядом стоящим сооружениям, находилось в одном из лондонских участков. Несмотря на яркого зелёного цвета газон, цветущий сад и положение центральной, самой высокой крыши поместья прямо перед солнцем, его готический мрак хоть и вписывался во всю атмосферу города, но имел свои черты, умеющие и отталкивать, и притягивать одновременно. Редко кто мог перейти границу между чёрными прутьями высокого забора с острыми пиками на концах, пройти мимо фамильного герба на всегда смазанных воротах. И, может, все косо смотрели на молодое наследие семьи, на старших же смотрели с уважением и почему-то с жалостью. Ни у кого не было сомнений, что в стенах красивого замка царствует тирания — а как же иначе, с таким-то сыночком? Нарцисса Малфой — мать некогда светлого человечка — любила своего сына больше всего на свете и, самое главное, принимала его таковым, каким он есть. Хоть и зачастую тот был слишком упрямым и, в некотором роде, невыносимым. В своих решениях мальчишка ещё с юношества был настойчив и твёрд. Очень часто это приносило некоторые проблемы, которые позже не раз припоминались на семейных ужинах. Впрочем, Драко никогда не жалел ни о чём, и с честью, гордостью выдерживал все испытания в виде упрёков или безобидных родительских насмешек. Получив в свою копилку ещё один, двадцать третий прожитый год, он получил звание среди всех слоёв общества. А укрепил он это звание одиночки новым заказом для одного знаменитого каменщика, приказав соорудить вокруг дома высокое ограждение.  — Это безумие, — только и смогла сказать мать, узнав об этом решении. — Я смогла стерпеть, когда ты внезапно решил отказываться от всех приглашений на балы и светские вечера. Промолчала, когда ты стал всё чаще запираться в своей комнате, и даже не встречать гостей! А теперь что? Теперь ты хочешь вовсе отпугнуть всех от наших владений, возведя это уродство?  — Мои владения, — Драко не свёл взгляда от своих бумаг на столе, читая написанные каллиграфическим почерком строки. Возражения на это утверждение совершенно не было: как только юноше исполнилось девятнадцать, земля перешла к нему, а мать с отцом переехали во Францию, как когда-то и хотела Нарцисса. Только изредка и по особо важным причинам она приезжала навестить сына. Отец же был завален работой.  — Я имею право делать со своими владениями всё, что захочу, — наконец он поднял голову. На лице женщина давно уже не видела улыбки, радующей когда-то давно взор. — И чтобы всякие дерзкие и эгоистические люди не влезали на мою территорию, желая узнать все секреты нашей семьи, размер нашего состояния и, что самое надоедливое, попытаться выдать замуж за меня одну из своих дочерей, я принял это решение.  — Не понимаю, чем тебя так пугает женитьба?  — Тем и пугает, что я не хочу стать как ты и отец. Драко встал со своего кресла и поправил края пиджака, только на мгновение взглянув на вытянувшееся лицо матери. Он не боялся детей, не боялся выполнение супружеского долга или же самой любви. У него просто не было желание вплетать в свою жизнь ещё чью-то. Да и само понятие любви включало в себя близость, а как уже известно, это явление молодой человек совершенно не возлюбил.  — Убери хотя бы эти страшные лица! — Нарцисса с тревогой взглянула на чертёж, выполненный самым каменщиком.  — Это для эффективности. Пожалуйста, хватит тратить свои силы на уговоры. Кому, как тебе не знать, что это бесполезно.  — Но это не поощряет даже твой отец!  — Уж если бы он был против, — голос Драко тут же стал ниже, громче. — Он бы приехал сам или же, на крайний случай, написал письмо с обращением ко мне.  — Ох, Драко, ты не можешь всю жизнь провести как отшельник от мира сего, — не испугавшись холодного тона сына, Нарцисса сложила ладони вместе на своей пышной серой юбке. В тёмных даже при ярком освещении глазах читалась горесть.  — Вот и узнаем. Проведём эксперимент. Нарцисса смогла лишь вздохнуть и покачать головой. Разве она могла пойти против новой идеи, так раздирающей ей душу, но успокаивающей сына? Как бы сильно не были противны каждые решения, она, в первую очередь, была матерью, для которой главное благополучие сына и ничего более. Стоило старому ограждению свалиться со своей опоры, как к поместью приковалось ещё больше внимания со стороны мимо проходящих. В головах у каждого человека были совершенно отличные друг от друга мысли по поводу этого резкого изменения. Кто-то даже подумал о смерти юного хозяина, и что землю продали, а теперь её меняют под свой вкус. Неизвестно, сколько бы гуляли додумки, если бы вскоре, у прежних ворот, не появились груды камней с рабочими. Тогда догадки сменились одним лишь интересом, и особо любопытные не ленились ежедневно приходить на место происшествия, чтобы посмотреть за ходом работы. По началу это были всего лишь две каменные колонны по бокам от начала дороги, а уже после, через пару недель, стали проявляться первые признаки чего-то весьма необычного. Ещё на первом этапе конструирования этой границы на бумаге чётко были изображены каждые детали рельефного камня. Округлённые грани поверхности выпирали из всей картины, создавая среди аккуратно, крепко скреплённых между собой камнями очертания лиц. Да не обыкновенных лиц, а тех, что снятся в страшных снах. Искажённые, словно вылезли из зеркального мира. Изуродованные, словно подвергались жестоким пыткам. И когда первые из них всё чётче виднелись до человеческого глаза — тогда-то и людей рядом со строением числилось всё меньше и меньше.  — Не уж что юный Малфой совсем из ума выжил?  — Говорят, эти лица он видит в приступах! У него шизофрения, мне врач-знакомый говорил!  — Да мои дети заливаются слезами при виде этого уродства! Ах, как много разговоров появилось теперь исключительно об этих творениях. Их с каждой неделей становилось больше, а через несколько месяцев и вовсе вся каменная изгородь высотой в три метра и толщиной в полметра, покрылась этими рожами. И не нужны были ни точёные пики на концах, ни другие меры безопасности — никто и близко не хотел подходить к этому сооружению. Этого Драко и добивался, с внутренним довольствованием разглядывая свою территорию через высокие окна дома. Теперь никто не мог его отвлечь от дел своим назойливым присутствием. Так и повелось, что самым тихим местом в этом городе был тёмное поместье, окружённое камнями, а центр города затихал, стоило коням процокать по мощённым улицам. Все дни и так были похожи друг на друга: не обременённый тяжёлой работой Драко посвящал время своему любимому и единственному делу. Ещё с детства мальчик увлекался механизмам игрушек, музыкальных шкатулок и прочих развлекательных побрякушек. Будучи подростком, он уже сам мог разобрать и собрать механизмы, и уже будучи более взрослой, более зрелой личностью он начал создавать что-то своё, что-то масштабное. Наверное, это и была одной из причин любви к тишине и спокойствию. Когда кругом нет ни единого звука, ни единой души, то можно сосредоточиться на самых крошечных деталях самых трудных систем и чертежей. Помимо самого Драко в поместье присутствовало четыре слуги, и все они были немыми, что и позволило сохранить рабочее место. Каждое утро начиналось с приготовления чашечки кофе, но ни разу он не был выпит, зато благополучно забыт на серебристом подносе на небольшом круглом столике. А за этим беспрерывные часы работы и удовлетворения от новых линий, бережно прорисованных на бумаге толстым карандашом, чтобы подчеркнуть особо важные детали. Дни сливались в одни сутки, не имеющие никакие отличия между собой. Сплошная линия, пробелы которой означали лишь какие-то жалкие часы сна. Впрочем, он не нуждался в полных восьми часах, считая себя вполне способным для размышления после трёх-четырех часов. А кроме как мыслей у него смысла жить не было. Изредка он получал почту от своих родителей, с каким-то скепсисом просматривая написанные слова, пожелания и короткие приписки от отца. И в городе он появлялся исключительно пару раз в месяц, чтобы лично проверить и забрать заказанные детали для новой механической идеи. Он был один. Ему это было по нраву. *** Ночной город всегда выглядел куда красивее и притягательнее, нежели в лучах солнца. Здания приобретали тёмные оттенки, становились почти чёрными, и их силуэты всё равно выделялись на фоне ночного неба, изредка на котором проскальзывали за тусклыми серыми облаками звёзды. И город наполнялся тишиной, дневная суета уходила прочь, позволяла отдохнуть каждому, а самому Малфою открыть одно из окон на чердаке и любоваться открытым перед ним видом. Единственный миг во времени, когда он любил людей за то, что они спят, что им нужен сон, что они затихают и не раздражают своей назойливостью. Более того, возведённая на границе каменная роскошь приобретала ещё больше таинственности и красоты, радующей глаза. Всё-таки, у него был особенный, отличный от других вкус. Он видел прекрасное в уродстве, и часто это действовало наоборот: видеть в красоте что-то приятное душе куда сложнее. И вот снова он стоял напротив своего окна, обращая внимание на каждую мерцающую звезду и иногда переводя взгляды на редко горящие поодаль свет в окнах домов. Непонятный шорох, больше похоже на скатывание маленьких камушков. Малфой опёрся руками на подоконник и выглянул наружу всматриваясь в происходящее внизу. Среди не освещённого сада виднелось какое-то движение и… слышалось тихое мяукание. Нахмурившись и ещё тщательнее вглядевшись в ту сторону, он увидел появление нескольких пальцев, цепляющихся за одну из головных фигур. Вскинув брови от такой наглости средь темна ночи, Драко скрылся в глубине своей комнаты, моментально хватая фонарь и зажигая в нём свечу. Даже не думая о своём одеянии в виде лёгкой рубахи и почти расшнурованных штанов, он выскочил на улицу. Прислушивался к каждому звуку, пытаясь найти путь к источнику, который вскоре был найден — маленький комочек пушистости. Он дрожал, видимо перепуганный темнотой и холодом. Было сложно рассмотреть окрас шерсти, но кажется котёнок был серым и с пронзительно голубыми глазами. На какое-то мгновение залюбовавшись этим зверёнком, он и забыл о непрошенных гостях, точнее об одном госте, который уже перепрыгивал через ограждение.  — Кс-кс-кс, — молодой юноша, наклонившись, начал рыскать по кустам, раздвигая ветки и листья. Он не замечал стоящего в сторону хозяина поместья, пока не услышал короткий кашель.  — Я не мешаю? — Драко поднял фонарь, теперь освещая своё лицо. Котёнок же, в его руке, прижался к груди и уже перестал дрожать.  — Я… Я… — парень медленно развернулся лицом к лицу и замер, отводя взгляд в сторону. — Я искал кота. Он убежал. Драко вытянул руку, чтобы свет лучше осветил внешний вид гостя. Запачканная в грязи, местами порванная серая рубашка, лохматые волосы с явными кусочками засохшей грязи. Лицо не чище и не лучше. Если уж Малфой был олицетворением строгости и неприязни, то стоящий перед ним мальчишка был неотёсанный шалопаем.  — Может, мне стоит вызвать жандармов? Ты проник на мою территорию, — мужчина сморщил нос.  — В этом нет смысла! — сорванец тут же всполошился и сделал шаг навстречу, протягивая руки. — Я заберу кота и уйду. Прошу Вас, мне нужен этот котёнок прямо сейчас!  — Таким, как ты, разве можно доверять? Откуда мне знать, что ты не обычный воришка?  — Я Вас умоляю, лезть в этот дом — сплошное разочарование. Уверен, там нет ничего ценного, — юноша устало дёрнул плечами и посмотрел снова на котёнка.  — Как же нет? Не уж что эта крепость вокруг моего дома — не признак наличия чего-то ценного?!  — Как раз-таки наоборот. Со всего моего уважения, сэ-эр, но я бы не сказал, что поместье годится для того, чтобы его обворовали. Малфой вновь выразительно поднял брови и уставился на наглого мальчишку. Будь он псом, то, возможно, зарычал бы. Сейчас же он только с большей злостью смотрел на него. Молча осматривал каждую часть лица освещающуюся тёплым светом фонаря. Заскрежетав зубами, мужчина протянул руку со зверьком.  — Чтобы через пять минут тебя тут не было, иначе остаток ночи проведёшь за решёткой. Радостно засияв, парнишка схватил озадаченного котёнка и пихнул его под рубашку, поддержав рукой. Он не сказал более ни слова, разогнавшись и цепляясь руками за каменный край, быстрым и ловким движением оседлав строение.  — Сколько невежества, — фыркнул Драко, наблюдая за ускользающим вниз силуэтом. Первая капля ночного дождя упала тихо с неба, приземляясь прямо на нос. Малфой задрал голову кверху, разглядывая плотные тучи и мерцающие в свете звёзд падающие дождевые капли. Если каждый вечер к нему будут забегать коты с дворовыми детьми, то и смысла в этой крепости никакого, а о спокойствии можно и забыть.