Глава 9. Вторая тень Конохи

      Все последующие месяцы были как в тумане. Коноха приходила в себя, отстраивалась после нападения. Все спешили как можно скорее забыть эту трагедию, но были и те, кто цеплялся за каждую мелочь, чтобы выливать свою боль на окружающих.       Так общество раскололось. Жители деревни знали, что Четвёртый Хокаге запечатал в своём сыне дух Лиса. И для доброй половины он стал монстром. Меня же прозвали девушкой, не спасшей свой клан.       Каждый раз проходя по улицам деревни я чувствовала на себе косые взгляды: весть о том, что знаменитая Нохара Рин из команды Минато, ученица Третьего Хокаге испугалась и даже не попробовала спасти семью разлетелась по деревне быстрее ветра.       — И это наши шиноби? Как они защитят нас, когда свою семью спасти не могут?       — Лишняя трата наших налогов.       Так перешептывались за моей спиной две женщины, пока я покупала в продуктовой лавке простую еду.       Я не обернулась. Просто молча ушла домой, не заметив, что меня обсчитал продавец.       Хирузен выделил мне квартиру возле квартала клана Учиха. Новое, уютное жилье, совсем не похожее на то, место, в котором через несколько лет будет жить Наруто. Это было его извинение.       Я медленно закрыла за собой дверь и прошла на кухню. Бросила на сковородку пару яиц и, не включая свет, села за стол. Достала свежую газету.       «Четвёртый Хокаге: жертва или герой» — гласил заголовок, и у меня тут же свело желудок от тошноты.       Любое упоминание о том трагичном вечере заставляло меня вновь и вновь проживать заново эту трагедию. И я чувствовала тот ужасный запах гари, что стоял от пепелища моего старого дома.       Тишина не успокаивала, а давила на уши. И я положила руки на стол, зарываясь в них лицом.       — Твой завтрак сейчас сгорит.       Я слышала, как знакомые шаги прошлись по моей кухне, как кто-то выключил конфорку и сел напротив меня.       — Я сегодня не принимаю гостей, извините.       — Я пришёл не в гости, — Хирузен сидел передо мной в плаще Хокаге и кажется, за пару месяцев постарел на добрый десяток лет. — Я пришёл тебе сказать, что с завтрашнего дня отряд Минато официально будет распущен.       Я резко подняла голову со стола и уставилась в его покрытое морщинами лицо.       — Какаши остается на службе в Анбу. Гай уходит под руководство Чоузы Акимичи, — он вдруг замолк, как будто сообщил мне всё, что хотел.       — А я? — спросила холодно. Мне стоило бы ощутить тревогу за своё будущее, но во мне, как и в теле Рин не было ни капли эмоций. Всё было сожжено во время битвы.       — У тебя есть выбор, — он достал из кармана старую трубку и набил в неё табак. — Либо ты идешь учиться в Академию, как куноичи, потерявшая после извлечения Биджу свои навыки.       — Либо? — спросила мрачно я. Меня не прельщала перспектива ходить в Академию с детьми, чьи родители смотрели на меня косо, косвенно обвиняя в гибели моего клана.       — Либо ты остаешься в тени, под моим личным командованием, — он закурил в моём доме без спроса, заставляя меня поморщиться от дыма. — Будешь второй тенью Конохи.       — А есть первая? — я не сводила с него глаз, прекрасно понимая, чем занимаются шиноби, подчиняющиеся лично Хокаге.       Давая распоряжения Анбу и обычным джоунинам, Хокаге был обязан предоставлять отчеты старейшинам, а те — Дайме. Но имея вот таких «теней», можно было добывать нужную информацию тайным образом. Делать задания и подлоги втайне от всех. Иногда против своих жителей.       Проблема была в том, что если такой шиноби погибнет, то это выставят, как несчастный случай или пропажу без вести.       Без поисков и почестей. Не каждый согласится на такую жизнь. Но мне нечего было терять.       — Есть первая. Познакомлю вас позже. Когда-нибудь вам придётся поработать вместе, — Хирузен кивнул, отвечая на мой вопрос. — Так каков же твой ответ?       Он хитро посмотрел на меня, точно понимая, что я отвечу. Но, видимо, он хотел слышать эти слова.       — Я согласна стать второй тенью Конохи.       — Вот и славно, — он улыбнулся и встал из-за стола, собираясь уходить.       В моей душе кипела обида вперемешку со злостью. Гремучая смесь, особенно, когда целые дни проводишь в одиночестве, перемалывая в себе одни и те же мысли.       — Почему вы не помогли мне?! — крикнула я ему вслед, выбегая за Хирузеном в прихожую. Он остановился в дверях. — Вы не спасли их! Я просила вас!       Я обвиняла его в смерти своей семьи, кричала на Хокаге, совершенно не боясь последствий. Этот хитрый старик внушал мне чувство какого-то внутреннего доверия. Несмотря на то, что он не помог мне, когда я рассчитывала на него. Я так думала.       Хирузен обернулся ко мне и проговорил тихо хриплым голосом.       — Я понимаю твою боль, Кати-чан, — он посмотрел на меня с нескрываемой печалью, как будто и правда, сочувствовал. — Но наставить своего ученика на истинный путь — долг любого сенсея. Самое главное в игре шоги — защита Короля, Кати-чан, — сказал он и ушёл, как всегда, оставляя меня наедине со своими мыслями.       Грудь раздирало от боли, и я села на пол, зажимая во рту громкие рыдания. В игре шоги нельзя обойтись без потерь, но игра считается выигранной, если спасена главная фигура. Горячие слёзы стекали по моим щекам. Хирузен не помог мне, потому что спасал самое главное. Наше поколение было Королем.

***

      На Коноху опустилась ночь, и я медленно шла по пустынным улицам. После длительной тренировки в качестве ниндзя особого назначения болело всё тело, но домой мне идти совершенно не хотелось. Та однокомнатная квартира, которую любезно предоставил для меня сенсей, хоть и была уютной, но навевала тоску.       Я посильнее укуталась в зимний плащ и прошла в парк. Под ногами хрустело тонкое покрывало свежего снега.       Некогда мой отец, пришедший домой после сложного дежурства в больнице, сказал: «Человеческая жизнь хрупка». И я с ним полностью согласна. О семье Нохара ничего не было сказано в аниме, потому что они были стёрты из этого мира. Никакое ирьёниндзюцу не помогло им укрыться от уродливого лица катастрофы.       Я тихо подошла к обелиску, выискивая на нём только одно имя: «Учиха Обито».       Ровные иероглифы впивались в глаза, и я не заметила, как сжала кулаки от молчаливого гнева.       — Зачем? — прошептала я, смотря на холодный черный камень. — Зачем ты делаешь это?!       Для меня всегда было сложно отпускать. И это проявило себя в двух мирах. Я зачастую очень быстро прикипала к людям и никогда не могла их отпустить. Перед глазами, как сейчас, стояла госпожа Нохара, которая относилась ко мне всегда с заботой и той особой материнской любовью, которую мне не удалось прочувствовать в своей жизни.       — Безусловное принятие, — усмехнулась я, вытирая глаза перед обелиском. — Лишь пустая болтовня.       Моё сердце раскалывалось на части, и я обесценивала семью Нохара — любящую и поддерживающую, чтобы двигаться дальше. И я вспомнила Саске, уходящего из деревни. Он стремился оборвать связи со всеми, кого знал, чтобы они не тянули его вниз. Как меня сейчас — на самое дно собственных переживаний.       Я закрыла глаза.       Это было тёплое солнечное утро. То редкое утро, когда я видела отца дома, сидящего в солнечных лучах за поздним завтраком.       — Папа, папа… — мне от силы лет шесть и я выбежала в слезах из своей детской комнатки. — Папа, мой попугайчик! — я протянула к нему ладони, показывая маленькое пернатое тельце, лежащее на них. — Он не летает и не чирикает!       Отец, читающий за столом газету, отложил ей в сторону и тяжело вздохнул. Взял из моих рук попугая, опустошил коробку из пакетированного чая и положил его внутрь, скрывая от моих глаз.       — Кейт, — он опустился передо мной на колени и обнял за плечи. — Все живые существа рано или поздно умирают, — он смотрел с жалостью на мои слёзы, текущие ручьем из глаз. — Это закон природы, закон нашего мира. Но они не уходят навсегда, — он погладил меня по голове.       — То есть, мой попугайчик скоро вернётся? — я скосила глаза на чайный коробок.       — Обязательно вернётся, — он помедлил. — Но только уже в другом обличии.       — Это как? — я хлопала глазами, не понимая, о чем он толкует.       — Сегодня он освободился от этого маленького тела, но его душа воплотится снова. Возможно, — он пожал плечами, — в теле котенка. Или, когда ты станешь взрослой, в теле твоего ребенка.       Я секунду смотрела на него и разразилась громким плачем. Понимание, что я больше никогда не услышу щебетание своего питомца, было безутешным.       — Если это так больно, то я больше никогда не заведу животных! Никогда-никогда!       Я кричала, закрывая руками лицо от нескончаемых слёз. Мне было очень больно и казалось, что ничто не сможет успокоить эту зияющую рану в груди. Но отец вдруг обнял меня и тихо посмеялся.       — Ты еще очень маленькая, Кейт, — сказал он, — поэтому запомни: говорить так, значит быть слабой. Возможность боли никогда не должна останавливать тебя от любви. Возможность провала, от попытки.       Я подняла на него взгляд голубых глаз. Он вытер большим пальцем мои слёзы.       — Ошибочный выбор, от способности выбирать, — он задумался на мгновение, и я не понимала всей важности его слов, но чувствовала, что обязательно должна их запомнить. Навсегда-навсегда. — Поэтому пойдём, выберем тебе какого-нибудь питомца на этой неделе.       Я молча кивнула.       Через полчаса в нашем дворике был закопан картонный чайный коробок.       Я открыла глаза, впиваясь взглядом в темнеющий парк, укрытый первым снегом. Прости папа, но я, кажется, так и осталась трусихой.       — В нашем мире любовь — никому ненужная слабость!       Мой возглас потревожил на ветвях деревьев продрогших птиц, и я развернулась, уходя в ночь, давая себе обещание, больше никогда не допускать связей в этом мире.

***

      Под ногами мерцала дорога, вымощенная круглыми камнями. Снова та аллея, ведущая к выходу из деревни. Во мне не осталось чувств, не осталось терзаний: была только слепая ненависть и чёткое желание отсечь от себя любые связи.       Мне не хотелось больше подпускать этих людей близко к себе. Не хотелось страдать.       Я уже пустила ток чакры в ноги и хотела скрыться в деревьях, как меня окликнул знакомый голос.       «Пожалуйста, только не он!» — промелькнуло в моих мыслях.       — Выглядит так, будто ты сбегаешь.       Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто стоит позади меня. Я молчала, ведь он был прав. Я действительно сбегала. Ото всех, и в первую очередь от себя.       — Ты не виновата, Рин, — за моей спиной послышались шаги. — Ты сама говорила мне это. В их смерти нет твоей вины.       — Я могла их спасти, но не сделала ничего, Какаши, — я обернулась к нему и снова мы стояли друг напротив друга на этой зимней аллее.       Я смотрела на него в холодном свете луны и всё во мне холодело. Хоть мы с Хатаке и не были слишком близки, но нас уже связывали общие воспоминания: детские и приятные. Ненароком вспомнила тот робкий поцелуй необычайно тёплым сентябрьским вечером, его тихое: «спасибо, Рин». И всё в моей душе заранее переворачивалось от того, что я собиралась сделать.       — Ты не могла бы противостоять чакре Девятихвостого, — Какаши делал сухие замечания так и стоя на месте, в нескольких шагах от меня. — Ты винишь себя за то, что было не в твоих силах.       — Тебе ли мне это говорить? — бросила я ему в лицо вопрос, уже сожалея об этом. Рядом с Какаши мне становилось слишком уж спокойно в последнее время, но близкие связи мне сейчас были ни к чему. — Ты никого не подпускал к себе столько лет, а сейчас пытаешься учить меня, что я должна чувствовать?       Я видела, как он нахмурился, смотря на меня непробиваемым взглядом.       — Команды Минато больше нет, — я продолжала резать ту нить, связывающую нас. — Мы никогда не были близкими друзьями. Так что, — я сглотнула, помедлив перед последними словами, — оставь меня в покое!       — Ты права, — коротко бросает Какаши и пускает чакру в ноги, исчезая в тени деревьев.       Я зажмурилась и сжала зубы, вспоминая его пронизывающий взгляд, темнеющий с каждой секундой от обиды, оставленной моими словами.       — Прости, Какаши, — прошептала я и развернулась в другую сторону, направив в ноги чакру, поспешила домой. — Прости, прости, прости, — шептала я, пока колючий зимний ветер хлестал меня по щекам.       Мужской силуэт идёт по полю, устланному телами врагов. Он ступает по ним: не оборачиваясь и не останавливаясь. Руки его измазаны по локоть в крови, а сталь клинка светится в лунном свечении. Я что-то кричу ему вслед, но он не оборачивается, как будто не слышит. За маской не видно его лица и когда я подбегаю к нему, разворачивая за плечо — поют тысячи птиц.       Чидори пронзает мою грудь насквозь, а по его маске ползут глубокие трещины.       — Ты была права, Рин.       В его голосе нет ни вины, ни жалости. Отныне он холоден, как сталь его клинка.       Я подскакиваю на кровати, едва переводя дух. Сердце колотится в груди, и я невольно ощупываю её — раны нет. Распахнув шторы, я смотрю на занимающийся рассвет и выдыхаю, мысленно отпуская видения кошмарного сна.       Сегодня началась моя новая жизнь.