Часть 1.

Чьи уши закрыты для правды, и кто не в силах выслушать её из уст друга, того не спасёт уже ничто. М.Т. Цицерон.

***

      Раннее утро после Рождества болезненно отдаёт в его висках. Тайлер просыпается в каком-то Богом забытом месте вновь. Ноги стёрты до мяса, и это даже нельзя назвать мозолями. Раны столь глубокие, что ему больно стоять. Он бежал очень много дней с тех пор, как фургон перевернулся. На улице лежит снежное покрывало, а на Тайлере одно одеяние — его собственная кровь. Он вспоминает, что произошло, пока он был под контролем у своего Хайда, и нервно мотает головой, думая, что Уэнсдей мертва. Наверняка, Лорел исполнила задуманное. Его трясёт от холода и душевной боли. Он ведь не хотел всего этого. И послевкусие его обмана отдает её кровью у него на зубах. Это совсем не сладко, как он думал. Это совсем не оправданно.       — Прости меня, — тихо воет он себе под нос, согнувшись пополам на мёрзлой твёрдой земле, залезая в неё изодранными в кровь пальцами. Он был бы рад повернуть время вспять, но так не бывает. А ведь он впервые встретил кого-то настолько подходящего. Девушку своих кошмаров, которая ничего не боится, которая смотрит на мир через призму чёрного стекла. Которая идёт вперёд, а не за остальными. Тайлер вспоминает все общие мгновения, и его окутывает волна ненависти к себе. Он готов умереть. Он хочет этого, но Господь точно накажет его долгой жизнью с этой болью внутри. Тайлер сломлен настолько, что ему тяжело дышать. И он лишь на секунду представляет, каково будет узнать о смерти Уэнсдей её родителям. Нестерпимое чувство раскаяния разрывает грудную клетку пополам. У неё ведь ещё был младший брат… Что будет, когда он узнает об этом. Или они уже в курсе случившегося? Живы ли остальные изгои в Неверморе? Хоть кто-нибудь... У Тайлера внутри огненный шар размером с чёртово Солнце. Жжёт так, что из его глаз бегут слёзы. Мразь внутри него разломала его на части. Она, словно паразит, сотворила с ним невообразимое, и он перестал быть тем обиженным судьбой парнем. Которому просто нравилась одна девочка. Тем парнем, который лишь хотел быть с ней рядом. Радовался каждому звонку. Каждой новой встрече. Теперь он покрыт горечью от этих воспоминаний. Его заставили ненавидеть её. И от него прежнего не осталось ни следа.       — Уэнсдей… — плачет он вновь, вспоминая её последний взгляд. Он был с ней тогда, когда она узнала про его обман. Он бы хотел всё исправить, но уже не может. — Ты мне нравилась… Ты правда мне нравилась… Я не хотел этого… Прости меня…       В его голове незамедлительно щелкает. Родители… Её родители… Он просто обязан сдаться. Сказать, что он во всём виноват, и позволить им вырвать ему сердце, как он когда-то вырвал своей девочке. Их связь была неоспорима. Посмотрев на них в первый раз, можно было увидеть Инь и Ян, где Уэнсдей казалась мраком. Но на самом деле, Тайлер точно знал, что это он им был, а она была его светом. И этот дуализм был так же очевиден, как и их союз. Тайлер не знал, как ему идти, но должен был предпринять всё. Он больше не мог обратиться в Хайда, что было странно, словно он больше его не чувствовал.       Угрызения совести жрали его изнутри, и он поднялся на трясущихся ногах, чтобы добраться до её дома. Он шёл день и ночь, забрёл по пути в какую-то землянку, где нашёл парочку тёплых вещей. Тело продрогло до костей, от бессилия он вырубился там на несколько часов. Но как только проснулся, тут же направился дальше. Он знал примерное местонахождение её поместья от Лорел. Стерва знала про Аддамсов всё. Ему оставалось полчаса, чтобы добраться туда… Полчаса, чтобы столкнуться один на один со своей совестью…

***

      Уэнсдей сидела за столом и ковыряла вилкой тарелку до неприятного скрежета. Ей не хотелось есть и уж тем более разговаривать. Дом Аддамсов ненадолго погрузился в мёртвую тишину.       — Дорогая, хотя бы попей бульон, — уговаривала Мортиша, но Уэнсдей не реагировала. Это родители виноваты в том, что её сердце так кровоточило сейчас. Это они отправили её туда и позволили впустить в свою жизнь человека, который вонзил ей в спину нож. Всё, о чем она могла думать, это то, был ли Тайлер собой. Делал ли он это от ненависти или вынужденно. Всегда ли он ей врал?       У неё внутри росло огромное ядовитое дерево, которое пускало корни глубже. Его улыбки, взгляды, губы, признание… Всё переплелось воедино, и она не верила, что могла так легко поддаться его обману.       «Чтоб ты знала… Я верю тебе…»       Уэнсдей анализировала всё и понимала, что это манипуляции. Это чистая психология. Он знал, где нужно подыграть, что делало из него непревзойдённого гения обмана. Как известно, где тонко, там и рвётся. И вот, как раз там и было тонко. Доверие, которое она ранее никому не давала, росло к человеку, который как раз его не заслуживал. Уэнсдей задвинула стул и вышла из-за стола, проронив себе под нос:       — Не голодна.       Пагсли посмотрел на маму с грустью и тяжело выдохнул, устремляя взгляд в пол. Уэнсдей больше не пытала его, больше не спорила с матерью и не показывала ей своё неуважение. У родителей болело сердце, глядя на состояние дочери. Уэнсдей зашла в комнату и прилегла на кровать, пока Вещь отстукивал что-то по её тумбе.       — Я знаю, но не хочу ничего, — отвернулась она к стене и закрыла глаза. Слёзы не были достойны её нрава. Они были лишь напоминанием, что она такая же слабая и ничтожная лгунья, как и все вокруг неё. Отрицать то, что Тайлер попал в самое сердце, значило отрицать факт проигрыша, о котором знали все. Но это было неправильно. Чтобы выиграть, нужно проиграть, чтобы удержать — отпустить. Ремарк был прав. Ей нужно было перешагнуть через это. Но сейчас это давалось с невыносимой болью в сердце.       — Я хочу быть не просто друзьями… — промолвила Уэнсдей себе под нос в темноте комнаты. — И ты прав, Тайлер… Дружбы тебе было мало, тебе нужна была и вражда. Ненависть, что сидит во мне и не даёт дышать. Где бы ты ни был, Галпин, я надеюсь, что ты ответишь за все свои поступки.       Вещь с сожалением слушал это, сполз с тумбы и лёг ей на руку, чувствуя её дрожь и невыносимую борьбу со своим внутренним «Я». Ей хотелось плакать, но она держалась. Не из-за присутствия в комнате другой души, а ради себя самой. Уэнсдей чувствовала, как её нутро выворачивает наизнанку, но терпеливо молчала, уткнувшись носом в краюшек подушки…

***

      Тайлер добрался до поместья Аддамсов поздним вечером. Повсюду был мрак, выли волки, а горгульи смотрели на него с жутким оскалом. Он прекрасно понимал, что его ждёт за убийство Аддамс младшей, за предательство и обман. Юноша был готов к этому, в конце концов, это было бы лучшей смертью. На пороге их огромного дома он не медлил и не думал о том, что будет говорить, а сразу начал стучаться в огромную дверь, словно полоумный псих. И, как только Ларч открыл её, Тайлер в отчаянии упал на колени, склонив перед ним свою голову и бормоча себе под нос, как заведённый, что виноват в смерти их дочери. Странный вой услышал Гомес и долго смотрел на измученного парня, с ног которого бежала кровь, и, кажется, были обморожены несколько пальцев до чернющего оттенка.       — Простите меня… Пожалуйста, отсеките мне голову, я умоляю вас… — лежал Тайлер на полу, крича на весь дом, как он сожалеет о том, что сделал.       Мортиша с Гомесом нахмуренно молчали, но слушали его раскаяния и, наконец, понимали, что происходит с их дочерью.              В дверь комнаты Уэнсдей раздался тихий стук. Она сидела перед зеркалом, как заворожённая, и вслушивалась в знакомый голос, вопли которого доносились до самых потайных уголков их дома.       — Волчья ягодка… Там юноша… Слезно умоляет нас простить его за твою смерть и просит отрубить ему голову твоей гильотиной, — говорит её отец, потирая вспотевшими ладонями свой пиджак. — Нам стоит сообщить ему, что ты жива?       — Не стоит, отец. Я хочу слушать эти мучения и дальше, — молвит довольный тон, и Уэнсдей растягивает улыбку, глядя на себя в зеркало. — Я покажу тебе, что значит боль, Галпин... Ты умоешься ею сполна.