1. Между жизнью и смертью

      Белоснежная пустошь. Вокруг ни звука, ни тени. Кажется, что нет вообще ничего. Не чувствую тела. Его тоже нет. Но это не тяжесть, скорее, наоборот, невесомость. И страха нет. Есть только я и яркая бесконечность. Не знаю, сколько пробыла в том месте, но постепенно начало накатывать чувство глубокой печали, и невесомость пропала. Яркий свет сменился полумраком. Кое-где просматриваются кусочки света, в этих пятнах снуют туда-сюда люди в больничной одежде. Ничего не понимаю. Они проводят операцию? Кто там лежит за ширмой? Не слишком ли много людей ради одной операции? Я пытаюсь подойти поближе, заглянуть за голубую ткань. Меня влечёт туда так сильно, но почему-то не могу даже с места сдвинуться. - Все от стола, асистолия, - это я почему-то слышу очень хорошо. Так чётко, будто крикнули в ухо. Почти все замирают. Кто-то снимает ширмочку и...как это возможно? Это же я, я! Тело сотрясается от ударов тока. Врач просит поднять напряжение. Сердце не бьётся. Ну давай же, работай! Мне нельзя, нельзя умирать! На секунду, словно прошибает болезненной судорогой. И вдруг резко исчезает операционная, исчезает все, остается только белый потолок и мельтешащие светильники на нем. Меня везут куда-то? Кажется, это обычная больничная каталка. Звуков нет никаких. В груди нарастает чувство страха. Глубокого, животного страха, который, если бы я могла двигаться, точно бы меня парализовал. Если бы могла дышать, то точно бы перестала. Но во всей этой боли было что-то такое родное-родное, а потом, словно через толщу воды, послышался голос: - Как она? - хриплый, поломанный, полный той самой боли. - Отойдите, - я ничего не вижу, но чувствую. Пашу отталкивают, а меня продолжают везти. Ему больно. Очень. Эта боль застилает все ощущения, весь мой разум. Паша упорно следует за каталкой. Мне хочется кричать, потому что что-то давит, скручивает, разрывает на мелкие кусочки душу. Стараясь спастись, я вырываюсь и снова гляжу на себя со стороны. Боль отпускает лишь на секунду, а потом я вижу мужа. И все, что было до сих пор, кажется детским лепетом. Паша. Мой Пашка...       Смотреть на него мучительно больно. Что случилось? Голова забинтована, все лицо в мелких царапинах и кровоподтеках, рука в гипсе, хромает. Мой хороший, что случилось? Я стремлюсь к нему всем своим существом, но меня утягивает вслед за каталкой. Я стараюсь поймать хотя бы взгляд любимых серых глаз, но лучше бы я этого не делала. Стоит нам встретится глазами, как меня вновь накрывает, отбрасывая назад в полуживое тело. Нет! Нет! НЕТ! Отчаянно хотелось подскочить, заключить в объятия мужа, кричать, что со мной все в порядке, чтобы перестал смотреть таким убитым, замученным взглядом. А еще, очень хотелось понять, наконец, что, черт возьми, с ним, с нами произошло?!       Но все, что остается - безучастно смотреть, как меня, словно тряпичную куклу, переложили на кровать, один за другим подключали датчики, катетер, запуская по венам лекарство. Пашу кое-как пустили в палату.       Я знаю, что не смогу никак помочь ему, но все равно рвусь навстречу. Всеми силами пытаясь оторваться от держащей в оковах постели, от слабого тела. Муж стоит чуть пошатываясь, смотрит сквозь слезы. Не удивительно, что мужчины не могут терпеть, когда женщины плачут. Зная, что его никто не видит, все равно пытается держаться. Уводит взгляд куда-то в сторону, а я не могу перестать смотреть. Удушливыми волнами кроет отчаяние. - Олечка, - едва разбираю голос. Он все же справляется с собой и подходит. По пути хватается за спинку стула, подтаскивает тело ближе к кровати. Я будто вся в цепях, привязана насильно к камню на дне бурной реки. Он садится рядом, протягивает дрожащую руку к моей бледной и...все тускнеет, чернеет, теряется. Напоследок, я вновь ловлю его голос. - Пожалуйста, не бросай меня, - словно кто-то сдавил рукой сердце, прорвавшись сквозь ребра. И больше ничего. Пустота и темнота.       Не знаю сколько времени провела в этом небытии. Кажется, не дольше щелчка пальцев. По прозрачной трубочке в мою руку втекает какая-то жидкость. Сквозь приоткрытое окно слышно пение птиц, запах лета, новой жизни. Последнее, что я помню - была зима...Едва слышно открывается дверь и в палату входит...Паша. Никаких бинтов, никакого гипса, но выглядит, кажется, втрое хуже, чем я помню. Пил, что ли? Ох, Паша, Паша...       В его руках огромный красивый букет красных роз, кажется, я даже чувствую их аромат. А вот от мужа веет неподъемной усталостью, чувством вины, и каким-то горячим болезненным желанием чего-то страшного. Он сидит на краешке кровати, держа мою хрупкую полупрозрачную ладонь. Даже не верится, что она принадлежит мне. Свозь кожу видно вены. Паша задерживается на них взглядом. О Господи, как мне хочется встать, обнять его, и, наконец, поцеловать! Я чувствую, как по венам струится тоска. Муж поднимает на меня свой замученный взгляд: - Оля, родная, давай просыпайся! Я понимаю, что ты устала, но не настолько же!       Его голос. До дрожи родной, доносится, как через вату. Теперь понятно: я сплю. До безумия хочется проснуться. Но в этом дурацком сне, пожалуй, единственный способ проснуться - его досмотреть. Только вот делать этого совершенно не хочется. Разве может нравиться смотреть на страдания близких и лежать, как овощ, не в силах ничего сделать или сказать?! И эта надежда во взгляде напротив...Я смотрела и смотрела на эти поникшие плечи, разглядывала новые морщинки, коих стало уж слишком много, на седину в его волосах, пока в палату не зашел смутно знакомый мужчина в белом халате. Видимо, один из тех врачей, что старались меня спасти. Он что-то неразборчиво сказал. Меня окатило волной яростного негодования. Паша подскочил. Сначала он был готов драться, а потом весь как-то враз осунулся, опустил голову, сжал пальцами переносицу. Я поняла это почти сразу. Он плачет. Всеми силами стараясь сдержаться, но не может. Я бы плакала вместе с ним, если бы могла. Врач уходит, вновь оставляя нас наедине. Муж, больше не сдерживаясь, сжимает мою руку и утыкается в нее лбом, снова и снова прося меня проснуться. Если бы я только могла, родной. Если бы только могла...       Все снова чернеет, а затем быстро светлеет. Как будто смотрю диафильм. Паша бродит из угла в угол моей палаты. Стоит упираясь лбом в стену. Смотрит в окно. Иногда мелькают знакомые лица коллег, а потом пауза между кадрами увеличивается, чтобы вновь погрузить меня в тягучую желеобразную боль.       Вокруг знакомые лица. Все стоят. Кто-то плачет. Столько коллег, что яблоку негде упасть. И у всех такие скорбные лица. И почему это никто не работает? Паша, стоящий рядом с уже знакомым врачом, белее его халата... Костя, прижимает к себе плачущую Раю... Володя обнимает Тамару... Витя...часто-часто моргает, стараясь сдержать слезы. Не понимаю. Что вообще происходит? Вдруг до меня начинают доноситься голоса. - Да согласен он, согласен на отключение. Вы что, не видите, как ему плохо? - полный боли голос Ушакова. Чего? Какое к черту отключение? " ...отключить Арефьеву Ольгу Кирилловну от аппаратов жизнеобеспечения..." - доносится монотонный голос врача, читающего с листа. Похоже, меня в этом сне решили отправить на тот свет... Занимательно, однако. Ну уж нет! Этому не бывать! - А я против! - кричит, что есть мочи, Сан Саныч, расталкивая локтями коллег, пробирается ближе к кровати. Только все смотрят на него лишь с сожалением, как и врач. Отрицательно мотают головами, а я понимаю, что это конец... Страшный конец моего дурацкого сна, в котором я через пару секунд умру, а открыв глаза, снова окажусь рядом с Пашей, в теплой постели и крепких объятиях...       Костя уводит рыдающую в голос жену, за ними уходят Володя с Томой, и постепенно, один за другим, палату покидают остальные. Помещение пустеет. Но Паша продолжает упорно стоять у кровати, до судорог сжимая челюсть. Он не плачет, только, кажется, бледнеет еще сильнее. Врач последний раз смотрит с сожалением сначала на Рыкова, потом на меня и нажимает большую красную кнопку, останавливая работу техники. Глаза снова ослепляет яркая вспышка, все вокруг постепенно темнеет, меня в последний раз накрывает одеялом из сожалений и огромной всепоглощающей любви...