Глава 5. Ближе, чем когда-либо

Просидев ещё часа два за компьютерами, напарники не сговариваясь, зевнули. - Пора закругляться. Время действительно летит. И я как будто начинаю его физически ощущать, - задумчиво произнёс Страйк. – Словно глобально опаздываю куда-то… - Как белый кролик из сказки? Смотри, что я тут нашла. Страйк склонился над плечом Робин ближе к монитору и прочёл: «Сюжет сказки «Алиса в Зазеркалье» построен на шахматной партии, которую придумал сам писатель, а шахматную диаграмму её начальной позиции он разместил во вступлении к своей книге». И далее, выделенный Робин фрагмент: «Пространство и время в Зазеркалье организованы по принципам шахмат, сна и зеркального отражения. Эти три хронотопа соотнесены друг с другом – ведущим является сон, а зеркальный и шахматный хронотопы дискретны и подчинены сну». - И вот здесь: «Сказка – описание шахматной партии, которую Алиса начинает в качестве белой пешки и заканчивает ферзём (королевой), ставя мат на 11-м ходе», - зачитала Робин. - - Но, понимаешь, в чём фишка: на доске не может быть двух королев одного цвета. Значит, чтобы Алиса стала королевой, нужно пожертвовать настоящей королевой в игре. Если представить, что это была настоящая партия. Жертва ферзя – дело очень рисковое. Страйк смотрел на неё, совершенно заворожённый. Он стоял так близко, что чувствовал тепло, исходящее от её плеч и спины. Ему вдруг до безумия захотелось её обнять. Как будто это было последнее важное движение, которое он мог успеть сделать в жизни. На него накатила тоска. Вся эта история давала им обоим какие-то смутные подсказки не только в деле об убийстве, но в их собственной жизни. Страйк вдыхал такой знакомый аромат её духов и думал о предстоящей ночи – станет ли она их собственным «Зазеркальем» или он снова струсит и сбежит… От неё, от реальности, от себя самого… Он шумно выдохнул Робин в плечо, отчего она чуть заметно содрогнулась. - Пойдём домой? - предложила Робин. – День какой-то безумный вышел. Ему понравилось это «Домой». Гораздо больше, чем могла догадываться Робин. Они заперли кабинет и офис, проверили замки. Наверху, в мансарде, на них сразу же навалилась усталость, перемешанная с неявной тоской. Было около девяти, когда Страйк заявил, что голоден как волк. Робин вызвалась разогреть карри в микроволновке, а Страйк достал из холодильника пиво. Ели они молча, каждый был погружён в свои мысли. - Время… - наконец нарушила тишину Робин. – Я читала, что у старых фотокамер очень длительная выдержка. Поэтому так трудно было фотографировать детей, их просто было невозможно уговорить столько высидеть на месте. Их часто держали на коленях матери или няньки, которых занавешивали покрывалами или драпировали, чтобы рук было не видно… - Ты это к чему? - К тому, что в этом деле тоже какие-то невидимые руки держат все факты и события, скрываясь за драпировкой. Нам как будто показывают протяжённость времени, дают его пощупать. Заставляют переосмыслить своё отношение к нему. Зачем использовать старый аппарат, проявлять вручную, когда сейчас всё делается автоматически и моментально – моментальное фото, моментальная печать?.. И главный вопрос, почему убийца так зациклен на времени? У Кэрролла есть один эпизод, где Алиса бежит изо всех сил, чтобы остаться на месте. А чтобы продвинуться вперёд, ей нужно бежать в два раза быстрее. Чтобы перейти на следующую клетку… Часы, Страйк! – воскликнула Робин. – В шахматных партиях используют часы, фиксирующие время обдумывания хода. То есть на один ход полагается определённое время и его можно подсчитать… - она замолчала, погрузившись в свои мысли. Страйк не ответил. Он допил своё пиво и пошёл в душ. Он и сам не мог до конца сформулировать, что его так гнетёт, придавливает к земле… Он решил переключиться на другие вопросы. Он знал, что нерешённые задачи не дают ему спать по ночам. Они не обсуждали, где будут спать этой ночью. Отчасти из-за неловкости, отчасти потому, что это казалось сейчас несущественным. Утром Страйк планировал лечь на диване, отправив Робин в более удобную постель. Но сейчас ему не хотелось об этом думать. Он решил для себя, что пусть всё будет так, как должно быть, в конце концов. Он вышел в домашних штанах и потёртой футболке. Робин скользнул в ванную следом. Он мог слышать, как она чистит зубы, как в душе шумит вода… и заметно нервничал. Отошёл к окну перекурить. Услышал, как она вышла. - Я всё! – бодро крикнула Робин. Он затушил сигарету и пошёл в спальню. - Я, наверное, лягу на диване, - нерешительно и глухо произнёс он. – А ты располагайся. - Зачем? – отозвалась Робин из темноты. - Тебе здесь будет удобнее. - Нарушишь своё обещание? - Что? - Ты пообещал не спускать с меня глаз 24 часа в сутки, помнишь? Страйк лёг поверх одеяла, как это сделала Робин прошлой ночью. - Вряд ли я так смогу уснуть… Робин, я всё ещё зверски голоден! - Там, возможно, осталось карри. - Нет! Не нужна мне эта чёртова еда! Мне нужна ты, - почти шёпотом произнёс Страйк, словно эти слова забрали все его силы. – Я хочу тебя. Мучительно, болезненно, непреодолимо… Я по-прежнему боюсь тебя оттолкнуть, напугать. Ты так доверяешь мне, ты была откровенна со мной вчера, а я… Смалодушничал. Ты просто должна знать эту мою правду, - он сел, повернувшись к ней спиной, готовый уйти, как только она его прогонит. - Корморан, - позвала Робин. Он не повернулся. – Ты можешь раскрыть мне свою правду позже? – она обняла его за плечи, уткнувшись носом ему в шею. - Пожалуйста! Эта её мольба сотворила невероятное. Она сломала последние барьеры, перевернула всё его существование. Разрушила все страхи, сомнения, тревоги. Он резко развернулся к ней, уже зная, что она не отстранится, не уйдёт и не прогонит его. Она хотела быть здесь, хотела быть с ним. А он смотрел на неё, как будто видел впервые. Робин обвила его шею руками и, запрокинув голову, куда-то в потолок произнесла: - Мы столько времени тратим на слова! – а потом, прислонившись лбом к его могучему лбу, - Мы столько времени потеряли! – она его поцеловала. Первой. Страйк никогда не был трусом, не ждал от женщин первого шага, не вытягивал из них признаний. Но с Робин всё было не стандартно. С нею он робел и прежде. Сейчас же он был словно парализован этим открытым и честным, как она сама, поцелуем. Она не смогла дождаться, пока он решится. «Мы столько времени потеряли!» - прокручивал в голове её слова. Они могли быть вместе уже давно, когда она только начала свой бракоразводный процесс. Когда они обнимались на узкой лестнице на свадебном банкете – он думал, что готов увезти её отсюда прямо сейчас в этом подвенечном платье, а она ждала, что он её позовёт. Она столько раз подвергалась опасности, и когда он видел её на больничной койке в бинтах и шрамах – больше всего на свете хотел обнять и никогда не отпускать от себя. Но он не мог преодолеть свой главный страх – всё разрушить… А теперь всё в мире стало неважным, лишним, чужим… кроме неё. Он целовал её жадно, отчаянно, требовательно. Он не мог надышаться ею, не мог утолить своего голода. Они отдавались друг другу с тем неистовством и жаром, как если бы это была последняя ночь в жизни. Единственная ночь. За границами которой ничего не станет. Она была полна откровений и удивительных открытий, счастливых совпадений и невероятной гармонии. Ему было трудно сдерживать себя, но она мягко направляла его, и они находили единый ритм. Он предугадывал её желания, а она ни разу не почувствовала неловкости, не отстранилась. Они совпали во всём. Он растворился в ней неожиданно легко, впервые за долгие годы, ощутив собственную целостность. Она давала ему опору. И, как во сне, он всегда видел себя на двух ногах, так и теперь ощущал своё тело совершенно гармоничным, сильным и счастливым. А когда он почувствовал её первый оглушительный взрыв – такой затопляющий и глубинный – был просто ошеломлён. Он не представлял, что женщина способна испытывать такие мощные, всепоглощающие чувства. В этом было столько подлинности и полноты, ни с чем несравнимой красоты, что он замер в оцепенении, не способный двигаться. Она продолжила сама – смелая, отчаянная, открытая. Он был восхищён! Они уснули только перед рассветом, совершенно оглушённые друг другом. Так и не расцепив объятий, словно отпустив друг друга, могли разрушить это внезапное счастье. Страйк проснулся несколькими минутами раньше Робин. Она была такой тёплой и мягкой, обвив его руками и закинув на него ногу. Он боялся пошевелиться. Смотрел на плавные очертания её плеча, бедра, на маленькую ладонь, лежащую на его волосатой груди. Это было так очаровательно ново… Но, прокручивая в голове воспоминания об этой ночи, он поражался, как естественно всё получалось – словно он знал её всю жизнь. Конечно, он знал её достаточно хорошо, но совсем не так, как понял теперь. В интимной сфере всегда остаются тайны, которые раскрываются постепенно и, иногда, не совпадают. Её тайны были ему интересны и подвластны сейчас. Она нестандартно мыслила, его всегда восхищали её неожиданные прозрения, поражали небанальные выводы. Такой же неожиданной и интересной она раскрывалась перед ним и в сокровенном. В ней таилось столько страсти, и совсем не было наигранности, фальши. Робин открыла глаза и поняла, что Страйк её изучает. Она никогда не чувствовала себя такой уверенной и смелой, такой целостной и вдохновлённой. Она обрела полноту восприятия и открыла в себя таинственную силу – управлять своей жизнью. - Это была самая сумасшедшая, отвязная и честная ночь в моей жизни! – шепнула ему Робин и улыбнулась так искренне и ярко, что ослепила его. – Ты восхитителен, Страйк! Она выскользнула из его объятий и убежала в душ. А потом вдруг выглянула из-за двери и задорно сообщила: - Но я восхищалась тобой и прежде, так и знай! «Самая сумасшедшая, отвязная и честная ночь в жизни!» - повторял он её фразу. Она опять его удивила. Прежде ему казалось, что набор слов для описания страстной ночи исчерпаем и часто банален. Но это же Робин! Разве она могла сказать банальность? И нашла самые неожиданные слова – «отвязная и честная!» Он не знал, что сказать ей в ответ. Просто не мог подобрать столь же весомых и искренних слов. Её формулу он не забудет до конца своих дней! Он знал, что ей было хорошо с ним этой ночью. Но было важно услышать её оценку того, что она чувствовала. А она восхищалась! Он не смог этого вынести. Просто ворвался маленькую в ванную комнату и втиснулся в душевую кабину. Сейчас он был не способен сдерживаться, был излишне резок. Ей даже пришлось его немного притормозить: «Куда ты так торопишься?» И они снова нашли свой собственный ритм. Она изогнулась ему навстречу, запрокинув голову. А он хриплым голосом, задыхаясь от её красоты, открыл ей ещё одну свою правду, которая долгое время оставалась тайной даже для него самого. - Я так люблю тебя, Робин! Ты делаешь меня настоящим! - Я тоже люблю тебя, великан Корморан! Но ты и так это знал. И ещё один мощный, глубинный взрыв оглушил обоих одновременно, но уже за пределами таинственной ночи. При свете дня, правда, высказанная в темноте, обретает иные очертания и краски.