Глава первая. Сказка про бессмертного дурачка

I

Жил-да-был могучий чародей Константин Афанасьевич. Жил он ещё в те времена, про которые нынче принято говорить: «Вот тогда-то было хорошо!». То есть времена весьма и весьма давние. Был он тощ, бледен, росту чуть выше среднего, голову украшали темные как дёготь волосы, а черты лица были угловаты и даже остры. Внешность эта в зависимости от настроения менялась. Например, в моменты эмоционального напряжения чернявая шевелюра сгорала на корню, открывая всему миру на обозрение лысину. Этот оголённый череп служил причиной многих любовных неудач Константина, ибо был страшненьким. Бывало, что в самый ответственный момент свидания, когда уже главные слова сказаны, и отступление каждой из сторон кажется невозможным, шевелюра вспыхивала словно факел, оголяя мутноватую полусферу, покрытую костяными наростами. Девушки после такого начинали кричать и, к глубокому сожалению Константина Афанасьевича, не от восторга. Помимо костяной короны из рогов, пугающим мог показаться скелет, внезапно начинающий просвечивать сквозь кожу, а также глаза — натурально чёрные, но в критические моменты излучающие жгучее голубое свечение. Многих такая смена образа доводила до истерики в наихудшем смысле. Был даже случай, когда в романтичнейшей обстановке — шелест морских волн, багряный закат, крики чаек — девушка взвизгнула и сиганула от Константина Афанасьевича с утёса. Константин после того скривил губы, вздохнул и помог несчастной, что по стечению обстоятельств — а именно, по причине того, что одежда зацепилась за ветви дерева — не разбилась о скалы, и взамен патетичной гибели вынуждена была барахтаться навесу в совершенно неэстетичной позиции. После, сидя на берегу и рассеянно любуясь золотисто-алой дорожкой от солнца под переплеск волн, девушка между прочим сухо поблагодарила Константина Афанасьевича. Тот, в свою очередь, дал зарок никогда не вступать в отношения и вообще не любить, а затем поинтересовался, в чём причина такой эксцентричной реакции на его внешность. Девушка наклонилась к самому уху Константина и будто бы по секрету прошептала, что он чародей. Константин Афанасьевич посмотрел с непониманием и таким же заговорщическим шепотом произнёс: “Да хоть помесь суслика с единорогом! Прыгать с утёса-то зачем!?”. Вот тут девушка и поведала Константину историю его происхождения. Рассказ был долгий и сбивчивый, периодически прерывавшийся молчаливыми поглядываниями на дымящиеся волосы чародея, которые уже успели отрасти и морально были готовы к самосожжению. Повествование подавалось в саркастической манере, и суть его заключалась в следующем. По мнению многих современников Константина Афанасьевича, времена были совсем не хороши, а местами совсем даже скверными — не был изобретён спрей от комаров, негде было подзарядить телефон, а ночью было опасно лежать близко к краю кровати (серенький волчок являлся лишь скромнейшим из претендентов цапнуть за бок). Осознав глубокую проблематику отсутствия спрея, современники встревожились — кто-то отпугнул пальмовой веткой москитов, кто-то наконец вытащил ногу из пасти жуткой твари и отогнал ту с пристыженным видом — и решили взять ситуацию в свои высокоразвитые руки. Появилась магия, а следом за ней и сам Константин Афанасьевич. К моменту его рождения магический прогресс шагнул далеко. Энергию (пока что для простого обогрева помещений) черпали из параллельных измерений. Комары, для тех, кто сумел освоить чародейство хотя бы минимально, перестали быть проблемой. Жуткие твари же не только прекратили отгрызать зазевавшимся людям различные и порой весьма интимные части тел, но даже уступили место тварям новым, созданным чародеями искусственно. Были то упыри, и оборотни, и берегини, и многие-многие прочие, перечислять которых было бы, впрочем, опасно из-за риска некоторых из этих прочих призвать. Человечество вступило в новую эру. Эру прогресса и процветания. Однако с процветанием была загвоздка и притом весьма значительная. Люди владели чародейством в разной степени. Большинство не то что не могло метнуть огненного шара, но даже ради элементарного поджога щепки изрядно потело. Получалось так, что ситуацией правили люди с талантом к магии, коих были единицы. Проводились безумные эксперименты, проявлялось удивительное своеволие, легкомыслие и тиранство. По щелчку чьих-то амбициозных пальцев реки обращались вспять. Племя, обиженное тем, что у него увели реку, шло войной на соседнее племя, полагая найти в нём щёлкнувшего, но находило лишь направленные в собственные обескураженные лица потоки пламени и высунутые из-за частокола фиги. Чародей стоял намного выше простого смертного и при этом внешне от него почти не отличался, разумеется, если не начинал психовать и метать с кончиков пальцев молнии. Этим и объяснялся внезапный испуг от смены внешности Константина, ибо адептов магии боялись, боятся и, пожалуй, будут бояться всегда. Девушка чуть помолчала и прибавила, что всё происшествие с утёсом было случайностью, а спустя ещё некоторое время, что Константин Афанасьевич дурак, раз ему нужно растолковывать всем известное, и чтоб он не смел считать её за трусиху. Константин Афанасьевич во время рассказа вгядывался в темнеющие волны и хмурился. Солнце опустилось за горизонт, и в нахлынувшем сумраке глаза его светились недобрым голубым огоньком. Он знал эту историю, и не перебивал лишь от того, что ему хотелось слышать голос девушки. Её волосы пахли лилиями. Её тело излучало тепло — чувства чародея были настолько остры, что этот тепловой профиль он мог бы узнать из тысячи. Константин Афанасьевич поднял руку и поверхность моря с тихим шелестом раздвинулась, образовав длинный тёмный тоннель, уходящий по дну от берега в пучину. Девушка встревоженно посмотрела на Константина. Кислотно-голубой свет от глаз чародея падал ей на лицо, отражался в зрачках, просачивался под кожу и овладевал сознанием. Зазвучал голос. Он был низкий, завораживающий, проникающий в самую душу. Ему нельзя было ни отказывать, ни перечить. Можно было лишь впитывать услышанное и подчиняться. — Тебе грозит опасность, — говорил голос. — Спрячься в море. Там ты не будешь ни в чём нуждаться. Вода защитит тебя. И не бойся. Уже с месяц Константину Афанасьевичу снился один и тот же сон. Будто идёт он по лесу, словно ищет что-то, а из каждой щели, из каждой норы и дупла к нему тянутся языки. Константин идёт дальше, языков всё больше, они ползут по ветвям и капают слюной. Он достаёт меч и начинает рубить. Скользкие розовые щупальца брызжут кровью, бьются в конвульсиях, но продолжают напирать, становясь всё жирнее. Вдруг он видит девушку — ту самую девушку. Он бросается к ней, он понимает, что именно её и искал в этом лесу, но языки стягивают ноги, не давая бежать, языки обвивают девушку, та протягивает в ужасе к Константину руку, кричит. Розовые кольца щупалец, сокращаются поперёк груди, слышится противный хруст, крик обрывается, а вместе с ним и сон. Такие кошмары преследовали Константина неспроста. Люди, лишённые таланта к мистической науке уже давно склоняли его на заговор с тем, чтобы истребить других чародеев. Были выдвинуты витиеватые философские аргументы, была даже представлена новая модель общества. Всё происходило серьёзно и почти что тайно. Константин Афанасьевич эти попытки игнорировал, относился к ним с явным безразличием, как бы давая понять, что затея гибельна, если вообще осуществима. Тем не менее, некоторые из чародеев, таки прознавших о планируемом заговоре, взволновались и принялись тоже уговаривать Константина, но уже по-своему. До сведения Константина Афанасьевича были доведены следующие неприятно поражающие факты: Константин всего лишь клон, продукт эксперимента и ничего более, а потому у него не может быть прошлого; Константин, как представитель чародейства, должен презирать простых смертных и расценивать их исключительно в качестве материала для исследований; Если Константин ещё раз будет замечен в связях с простыми смертными, то эти смертные будут убиты, равно как и всё из них, с кем Константину доведётся увидеться в будущем. Говоривший это был отпетым негодяем. Это знал Константин Афанасьевич, это знали другие чародеи, это знали и люди. Ради таких как раз и затевался весь заговор. Константин Афанасьевич стоял, заложа руки за спину и смотрел, как загипнотизированная им девушка уходит в тоннель под море. В тёмных прозрачных стенах изредка можно было различить силуэты озадаченных рыб. Босые ноги оставляли следы на песке. Там она могла быть в безопасности. Когда всё уляжется, Константин Афанасьевич сможет забрать её. Неважно, будут ли они после вместе, неважно, будет ли она его после ненавидеть. Важно, что она останется цела. Вдруг девушка оступилась. Она села на колени и согнулась пополам, держась за живот. На лице сквозь безразличную маску, накинутую гипнозом, проступил испуг. Константин Афанасьевич тут же оказался рядом. Он держал её за плечи, он заглядывал в глаза, пытаясь понять, что происходит. Взгляд девушки сосредоточился на лице чародея. Она поджала губы и прошептала два слова: — Не бойся. Затем она взорвалась. Во взрыве не было и капли крови — лишь серая пыль. Она тонким слоем покрывала Константина Афанасьевича, лежала плёнкой на бледном лице, рваными ошмётками на сутулой спине, горстями в ладонях. Длилось это лишь мгновенье, после чего тоннель в море обрушился смывая и рассеивая свежий прах. Константин Афанасьевич всё сидел под водой. До него будто не доходило. Вдруг он вскочил, распримился и простёр над собой руки. Море вспенилось, забурлило и вопреки здравому смыслу запылало ярким голубым огнём, освещая берег, утёс и деревья, растущие у его подножия.