Часть 1

Солги мне

«Ну же, солги.

Что не смотришь украдкой, в дурмане теряясь.

Не редеешь, в непозволительных мыслях утопая.

И назови ошибкой, простой нелепицей, что сердце в ритме заходится, выскочить норовя.

Солги. Скажи, что описка, помарка судьбы и промах вселенной.

Да что угодно, черт возьми, но солги.

Чужая улыбка, брошенная невпопад; тонкие пальцы, что ловко играются с карандашом; запрокинутая шея, кадык на которой изредка двигается.

Картинки сменяются одна за другой.

Давай, солги, что тебе не нравится.

И продолжай думать, что то лишь помутнение разума.

Такой тебя воспитывали родители? Правильной, подобно тебе, девочке нельзя допускать неправильные вещи. Ни в голове, ни в жизни» — шепчет из пустоты.

Глаза распахиваются, а первое, что чувствует девушка, — это гулкое биение в груди и холодную испарину по всему телу, что ощущалась липкой плёнкой. Мишель судорожно сглатывает, пытаясь собраться и прийти в себя. Всего лишь сон. Шепот, пробирающий до костей, приходил к ней во снах стабильно раз в неделю. Как по прописанному сценарию, цикл повторялся из раза в раз: слова о лжи, необъятное пространство вокруг и тревога. Тревога и ещё раз тревога. И во время сновидения, и после. Девушка могла бы сказать, что теперь и до — с недавних пор засыпает она тоже с ней. Как шерочка с машерочкой, подружки не разлей вода. Узнает Симон — беды не миновать. Представив реакцию подруги, Мишель неосознанно усмехается. «В смысле новая подружка?!» — так и слышится её зычный голос. Конечно, разобравшись поглубже, ситуация лучше бы не стала. «Почему ты не рассказывала? Я жду подробностей». А Мишель эти подробности не любит. И рассказывать об этом тоже. Даже самой себе. Лишь прячет это глубоко-глубоко, как только может. А мозг, не сдаваясь, вырывается из воображаемой ловушки, подбрасывая что-то наподобие этих снов. И, думается девушке, долго она не протянет.

***

Приглушённое постукивание каблуков эхом отражается от стен кабинета. Перед глазами доска, а под носом абсолютно нетронутый листок бумаги. Не сказать, что она не готовилась. Но нервный клубок затягивается всё туже с каждым учебным днём, потому остановить стук своих набоек — а если точнее, изощрённую пытку для всех присутствующих — Мишель не может. И сосредоточиться тоже. Она переводит взгляд левее, туда, куда взор падает ежедневно. Это получается автоматически, словно отточенное движение, без которого уже нельзя. Невозможно. И это уже её личная изощрённая пытка. Карандаш. Он, словно зачарованный колдовством, скользит меж бледных пальцев, быстро сменяющих друг друга. Улыбка. Подаренная соседу по парте на очевидно нелепую шутку. Мимолётная, но отпечатавшаяся в груди лёгким трепетом. Каблук уже живёт своей жизнью, отбивая дерево всё громче. Шея. Усталость берёт своё, потому голова откидывается назад, обнажая шею. Кадык слегка дёргается, и с этого момента Мишель окончательно понимает, что нет, она не протянет. Даже до конца учебного года. Она судорожно делает вдох, а на выдохе возвращает взгляд к доске. Но он сразу же переходит на раздражённую в лице мадам Жиро. — Мадмуазель Маньян, я могу вас попросить успокоить свою ногу? Звук ваших туфель мешает остальным. Она чуть ли не выдавливает эти слова, пропитанные волной недовольства. И девушка лишь съеживается под её напором. Даже мысленно не желает ей «всего самого наилучшего». И это на самом деле настораживало. Она изменилась. Стала тихой, немногословной. Симон подметила это первой, а Лабрак вторым. — Всё в порядке? Ты чересчур молчалива в последнее время. В тот момент стало страшно посмотреть в лицо подруге, что с искренним сочувствием зяглядывала в глаза. Но Мишель так и не поняла, чего боялась на самом деле: что Симон всё поймёт, ведь догадаться, собственно говоря, труда не составляло, или страх всё же крылся в подтверждении ненормальности. — Мишель, — задумчивый взгляд бегает по торопящимся домой ученикам. За некоторое время у них с Лабраком появилась привычка задерживаться после уроков, чтобы немного поболтать. — Ты мне вот что скажи: что ты в этом мудачье нашла? А тогда стало уже по-настоящему страшно. — Он же высмеивал тебя, — в его глазах читается искреннее непонимание и, — я уже молчу про инцидент, из-за которого он лишился глаза и опозорил тебя, — сожаление? Конечно, он понял. Было бы странно, будь всё наоборот. — Не понимаю, о чём ты. — Мишель, — с нажимом цедит Лабрак, намекая, что играть в игру «отрицание очевидного» не намерен. — Когда это началось? Девушка делает глубокий вдох, принимая неизбежность диалога. Ей до ужаса стыдно, неловко и, была бы возможность, она бы сквозь землю провалилась, но утаивать, видное слепому, смысла нет. — Я не знаю. А ведь и правда не знала. Не проследила, не проконтролировала. Не пресекла. Когда это началось? Вопрос повис в голове. Возможно, не только она изменилась за последнее время. Ещё раз кинув взгляд в привычном направлении, она задумалась. Жозеф стал другим после случившегося. Его это будто приструнило, подуспокоило. Словно сменил ипостаси, он больше не отпускает похабные шуточки, не устраивает дебоши на уроках и не издевается над всеми подряд. Но Мишель делает поправку насчёт последнего, добавляя «разве что изредка». Нынешний Декамп напоминает затаившегося хищника, переполненного злобой и равнодушием одновременно. Ходит со своей свитой, а если точнее, она с ним. Время от времени цепляет девчонок, проходящих в коридоре, коих ближе к середине учебного года стало вдвое больше: преподавательский совет одобрил идею совместного обучения обоих полов. После всеми известного казуса ничего похожего не повторилось, а табеля учеников лишь пополнялись хорошими оценками. Новость об успехе лицея разлетелась по всему городу, а ряды учащихся пополнились. Как мальчиками, так и девочками. И Мишель последнее нервировало. Противоположный пол на него вешался, и он, быстро смекая что к чему, выбирал не абы кого, а самых красивых, уводя их за собой в какой-нибудь угол. Наверное, именно с этого всё началось. Да. С мыслей, что им повезло больше. И нет, дело не в красоте: Мишель не считала себя хуже, хоть и понимала, что не красавица, сошедшая с голливудских журналов. Он над ними не издевался. Не оглядывал с издёвкой, как делал это в начале года, не подтрунивал, играя на нервах. Про инцидент с водой даже упоминать не стоит. С ними нет, а с ней — да. Декамп превратился из дурашливого мальчишки в привлекательного парня, а Мишель и не заметила, как сама приобщилась к его воздыхательницам. Но, естественно, отрицала это. И сейчас продолжает. «Ведь это обида, неприятная до боли несправедливость», — так она себе повторяет из раза в раз, стоит его образу встать перед глазами. Как может нравиться этот человек после всего случившегося? Он всё ещё дурак, каким-то чудом успевший измениться до неузнаваемости за пару месяцев. И всё ещё продолжает играть не нервах, когда попадает в поле зрения. Только теперь не подколами и издёвками. Когда они общались в последний раз? Месяца 4 назад, наверное? Они даже не здороваются, о чём речь, это же смешно. — Эй, ты ничего не написала, — шепчет Симон, что сидит по правую руку, — нам скоро сдавать работы, а у тебя лист пустой. — Я успею. С горем пополам расписав хронологию исторических событий, она сдаёт листок учительнице. На 10-ку натянула, быть может. Урок подходит к концу, раздается трезвон колокольчиков, и весь класс шумно покидает кабинет. Мишель тоже не задерживается, выходя под руку с подругой. Это был последний урок, поэтому можно наконец выдохнуть. — Я зайду в туалет и вернусь. Подождешь меня? Симон кивает, присаживаясь на подоконник неподалёку от уборной. Стоит девушке зайти в помещение, как до неё доносятся звуки. Что-то похожее на шорох одежды и неровное дыхание. Наверное, кто-то опять развлекается. Ну и ладно, она всё равно не собиралась здесь застревать. Мишель включает кран, набирая в ладони прохладную воду. За шумом воды больше не слышно посторонних звуков, поэтому она прикрывает глаза и представляет, что находится здесь одна. Временами полезно побыть в одиночестве хоть пару минут, а после учебного дня так вообще без этого невозможно. Мишель начинает умываться, растирая кожу лица. Она задумывалась над переводом в другое учреждение, но родители были против. Естественно. Да и к Симон уже привыкла, и к Лабраку. Было бы преступлением бросить их тут. И плевать хотелось на всё остальное. Справится. Тело машинально дёргается от резкого хлопка за спиной. Глаза открываются, и девушке кажется, что помутнение разума зашло уж слишком далеко. Это иллюзия. Либо зеркало напротив сломано, раз она видит, кто стоит за спиной. Жозеф, подперев косяк кабинки, смотрит прямо на неё. Улыбается, как хитрый лис, загнавший свой ужин в тупик. Выжидающе так, упрямо. Какого чёрта… Так это он был виновником торжества? Видимо, та, что составляла компанию, уже убежала. Мишель молниеносно разворачивается, чтобы убедиться, наяву ли всё это. С огорчением понимает, что да. И смотрит он в упор не просто так. Ведь явно нужно что-то. Она возвращает непринужденный вид, смахивая капли с лица, и, задрав подбородок, невозмутимо спрашивает: — Что ты забыл в женском туалете? Из его губ вырывается короткий смешок, будто она только что сказала наиглупейшую во всём мире шутку. Бровь девушки изгибается в немом вопросе, а сама она пытается игнорировать навязчивую мысль, что эта ухмылка была для неё. — Мало того, что умалишённая, так ты ещё и сталкер. Интересно. Сердце пропускает удар. — Что ты несёшь? — А не ты ли смотришь за мной вот уже второй месяц? Или может, у тебя двойник есть? — Знаешь, если у тебя развилась мания величия в связи с повышенным спросом у девочек, это не значит, что… — Давай, солги. Ей кажется, что всё тело немеет после услышанного. Это правда кошмар наяву. Вот он, стоит перед ней, непринуждённо разглядывая. Улыбается так, будто прямо сейчас рушит её мир. На самом деле, не будто. — Слушай, давай так. Мне уже попросту надоели твои голодные взгляды, поэтому просто знай, что ты не в моём вкусе, — он отходит от кабинки, приближаясь к девушке. А она только сбежать отсюда хочет, да побыстрее, но натыкается на раковину сзади. Декамп останавливается на расстоянии вытянутой руки, заставляя Мишель чуть задрать голову. — Не нравишься мне, понимаешь? Это жалко выглядит. До неё сейчас слабо доходит смысл любых слов. Они лишь эхом отражаются в ее голове, повторяя одну и ту же фразу. «Ты мне не нравишься. Это жалко выглядит». Не нравишься. Славно. Это хорошо. Очень хорошо. Мишель выбегает из уборной, ворохом проноссясь мимо парня, и глазами ищет Симон, что сейчас мило воркует с Жан Пьером. Как двойной удар поддых. — Тем же лучше, — шепчет самой себе девушка, разворачиваясь в направлении выхода. Будто она на что-то рассчитывала. Или хотя бы признавала свою озабоченность. Вот именно, что нет. Значит, ничего и не было. Он просто снёс полнейшую чепуху. Перепутал со своей очередной девчонкой. Не имеет значения. Ведь так? Мозг отключается, а ноги сами срываются на бег. Поскорее бы домой.

***

Как только Мишель заходит в родную комнату, груз осознания камнем ложится на душу. Какая же она глупая. Стояла там, как вкопанная статуя. Даже и не подумала раньше, что заметить мог. Ясно как день, что мог. Но её это не волновало, а теперь произошло непоправимое. Истерика подкатывает к горлу, а понимание, что недавно случилось, вызывает нервную дрожь. Мишель прикусывает губу, чтобы та не дрожала, и садится на край кровати. Руки путаются в кудрявой копне волос, а голова опускается вниз. Дура. Дура. Дура. Какая же ты дура, Мишель. Тошнота встречает её вместе с поздним пробуждением. Пальцы на автомате растирают глаза. Засохшие слёзы неприятно стягивают лицо, а за окном уже темно, а это значит, проспала она до самого вечера. Лучше не придумаешь. Шум за дверью отвлекает её от размышлений, и она медленно встаёт с кровати, чтобы проверить, что происходит в коридоре. Симон и Жан Пьер уютно устроились в гостиной, играя в... Шахматы? Они так увлечены занятием, что не заметили девушку, стоявшую совсем неподалеку от них. Мишель начинает первой: — У нас есть шахматы? Две пары глаз устремляются на неё. Симон сразу же бросается в объятия, покидая чужие, и Жан Пьер слегка поникает, но тут же принимает своё обычное выражение лица. — Мишель! — радостно выпаливает подруга, отстраняясь, — стой, а почему у тебя глаза покраснели? Жан Пьер выглядывает из-за спины Симон, выжидающе наблюдая за сестрой. — Наверное, простыла. Только вот этот ответ не устроил их обоих. — Ещё днём ты была здорова. — А вот так бывает, Жан Пьер. Раз, и вечером ты уже болен. Только она договаривает, как Симон хватает её за руку и уводит обратно в комнату. Закрывает дверь на щеколду и, скрестив руки на груди, говорит: — Я не глупа, Мишель. И всё вижу. Что-то не так и уже давно. Ей думалось, что она не сделала ни одного вдоха, пока выпаливала всю историю от начала и до конца. Всё на одном дыхании. А потом резко умолкла, словно выключившаяся игрушка, у которой села батарейка. Симон долго так и сидела, округлив и без того большие глаза, но потом просто подсела ближе и крепко-крепко обняла. Мишель даже показалось, что резь в груди слегка поутихла, а мышцы наконец расслабились. Надо было рассказать раньше. Возможно, так оказалось бы проще. Усложнять себе жизнь Мишель любит, как не сложно понять.

***

Неделя пролетела быстро, и это первая неделя за последнее время, когда шёпот не посетил её во сне. Симон отметила, что «та» Мишель начала возвращаться. Да и сама девушка за собой замечала изменения, которые знатно пошли на пользу. Оценки стали лучше, тревога беспокоит всё меньше, а общение с друзьями, Лабраком и Симон, улучшилось: только сейчас она поняла, насколько сильно от них отдалилась. А самое главное — взгляды. И главное то, что постепенно они сходили на нет. Это не могло не радовать. Лишь изредка она обращала свой взор на Жозефа, наверное, чтобы убедиться, что он всё ещё на своём месте. Либо причина крылась в другом, а именно, что от такой привычки сразу избавиться невозможно. По крайней мере, так она себя успокаивала. Мишель не хотела копаться в том, от чего начала, наконец, отходить. Осталось только закрыть дверь на замок и выбросить ключ в бесконечную пропасть.

***

— Чем после учёбы займёшься? — Алан прикуривает сигарету, откидываясь на спинку лавочки. Конец учебного дня приносил неимоверное облегчение всем ученикам, поэтому они торопливо покидали здание лицея, спеша по своим делам. Девушка чуть была не прошла мимо, как в последний момент заметила Лабрака, безмятежно отдыхающего на лавочке. Его лицо становится размытым из-за клуб сигаретного дыма, и она, размахивая рукой, рассеивает его. Это вызывает у Алана улыбку. Настоящую, искреннюю. И оттого Мишель непроизвольно сама улыбается в ответ. — Не знаю пока. А ты? — Хотел предложить прокатиться в поле. Мы давно не нарывались на приключения. Девушка, нарочито делая задумчивый вид, смотрит поверх головы друга. — Хм. Она уже хочет, конечно же, согласиться, но буквально столбенеет от неожиданности. Декамп, стоя от них в метрах десяти со своей свитой, отчего-то пристально сверлит их двоих взглядом. На его лице на долю секунды мелькает ухмылка, а выглядит он совсем не по-доброму, точь-в-точь затеял что-то. Это нехорошим предчувствием отзывается в районе солнечного сплетения. Пару секунд спустя он отворачивается, возвращая внимание к парням, а Мишель так и зависает, пока её не выдергивают. — Если не хочешь, так и скажи. Девушка чуть ли не подскакивает, возвращаясь к реальности. Чушь, в самом деле. Она ему не нужна и он ей тоже. Да и мало ли, что ему на ум взбрело. У него, кажется, эта ухмылка с лица не сходит, а «по-доброму» он не выглядит никогда от слова совсем. Мишель вновь смотрит на Алана, что уже выбрасывал окурок, и, окрылённая предложением, радостно кивает, подбегая к другу и хватая того под руку. Пока они выходят за ворота лицея, она усиленно пытается не обращать внимания на напряжение в спине, как бывает, когда чужой взгляд прожигает в ней дыру.

***

«Скучая по человеку, просто прими это для себя как приятное воспоминание» — повторяет мысленно Мишель слова, сказанные однажды Лабраком. В один момент они с Симон не общались около недели, а Мишель не могла найти себе место. Подруги поссорились буквально на пустом месте, мириться никто не хотел, и оттого все пути привели девушку к другу, который успокоил её одной лишь фразой. Она помогает даже сейчас, во время бессонницы, когда в голову лезет то, от чего Мишель так отчаянно бежала. Страх, что, только она закроет глаза, так сразу услышит шёпот из глубины сознания, не отпускал вот уже пару часов. Нет, ей не снился этот кошмар недели 2 точно, но сейчас казалось, что что-то поменялось. Он никогда не смотрел на неё. Пустое место, надоедливая муха, создающая проблемы, и одна из таких отсутствие глаза. Сути особой не играет, что сам виноват, но факт остаётся фактом. Примерно так себя представляла Мишель глазами Декампа. И, она уверена, что так оно и было. Может, её уже одолевают галлюцинации, а изменения в лучшую сторону оказались призрачными. Нереальными, несуществующими. Продуктом больного воображения. Никогда не смотрел, и вот наблюдал, словно притаившийся хищник. Нервозный комок метался из стороны в сторону, вызывая фантомные ощущения в груди. И вот, снова здравствуйте. Конечно, разумеется. Это не могло длиться вечно. Просто так ничего не бывает, и Мишель, в конце-то концов, пора усвоить этот урок.

***

Урок английского никогда не вызывал раздражения, по крайней мере, его преподаватель уж точно. Молодая женщина так учтиво подбирала каждую тему урока, что порой Мишель не хотела, чтобы урок заканчивался так быстро. Сегодняшний день не был исключением, и девушка в предвкушении готовила своё рабочее место, ожидая начало урока. Соседнее место пустовало, и это нисколько не удивило девушку, ведь, с началом отношений Симон и Жан Пьера, они часто проводили время вместе даже в стенах школы. Поначалу это слегка раздражало Мишель, ведь, представить только, родной брат мало того что без этого бывал невыносим, так теперь и лучшую подругу забрал у неё. Со временем, конечно, пришлось смириться. Раз Симон счастлива, то и Мишель за неё тоже, но они до сих пор бывают невыносимыми. Теперь оба. Особенно когда предаются плотским утехам, пока Мишель дома. Стены не сказать что толстые, потому каждый, например, скрип был слышен во всём доме, и это порой доводило до дёргающегося глаза. — Ты уже подходила к спискам? — девушка даже и не заметила, как подруга собственной персоной оказалась рядом, раскладывая учебные принадлежности на парту. — Каким спискам? Симон кивает в сторону доски, где уже происходило небольшое столпотворение, в недоумении нахмурив брови. На отчисление, что ли. — Без понятия, что-то связанное с проектами. Я не успела прочитать. Если они будут делать проекты, можно попрощаться со свободным временем. Девушка вспоминает, как они вдвоём с Симон днями напролёт корпели над проектом по истории буквально месяц назад. Теперь и английский, видимо, тоже не остался в стороне. — Замучили они уже с ними, честное слово, — вздыхает Мишель, падая на свой стул. — Нет, ну сколько можно? — Ничего, мы со всем справимся, — подруга садится следом, приободряюще поднимая два пальца вверх. На это Мишель в шутку «перерезает» себе горло пальцем, бросая голову на плечо. Симон лишь тихо смеётся, коротко обнимая её за плечи, и в этот момент слышится звонок, а следом мадмуазель Кюрэ входит в класс. Пока класс приветствует учителя и затихает, проходит пару минут, а после женщина начинает свою речь. — Ребята, я рада всех вас видеть и не менее рада тому, какие достижения мы с вами делаем. Мне бы хотелось и дальше двигаться с такими успехами, поэтому я решила, что было бы здорово попробовать что-то, что на наших уроках будет в новинку, — и все уже понимают, к чему она клонит. По крайней мере, на некоторых лицах замирает то же выражение, что и у Мишель до урока. — Вам предстоит подготовить эссе-проекты, каждые из которых по готовности мы будем слушать через несколько уроков. Вы в праве выбрать любую из тем в учебнике, их там предостаточно. Работа будет осуществляться в парах, дабы она продвигалась быстрее и продуктивнее. Списки пар составлены мною лично. Срок выполнения работы — неделя. Один из учеников поднимает руку, и женщина учтиво разрешает задать вопрос. — Мадмуазель Кюрэ, а почему мы работаем не с соседом по парте, как делали это по другим дисциплинам? Будто ожидая этот вопрос, она с улыбкой продолжает: — Я посчитала, что каждому из вас будет интересно попробовать себя в новых условиях. Мною было учтено, что подобный формат вам встречается не впервые, а прежде вы готовились только с соседом по парте, потому считайте, что это и есть нововведение. Проследив за реакцией класса, женщина удовлетворительно кивнула, и отошла к своему столу, взяв с него листок. — Сейчас я продублирую списки пар для тех, кто ещё не успел ознакомиться с ними перед уроком. Видимо, лишиться Мишель не только свободного времени, но и без того малого количества нервов. — Будет славно, если меня поставили в пару с Анник или, если повезет, с Лабраком. Симон не выглядит больно расстроенной, потому лишь пожимает плечами в ответ, возвращая внимание к учительнице. А Мишель лишь остаётся взмолиться, чтобы она оказалось с кем-нибудь из тех двоих, о которых говорила. Она быстро оглядела класс, найдя их двоих, переглянулась с Аланом, и мысленно скрестила пальцы. Наконец, спустя какое-то время, очередь доходит до неё. — Мишель Маньян и Жозеф Декамп. Первой реакции, после некоторого замешательства, была нервная улыбка. Глаза сразу же упёрлись в подругу, ища в её лице объяснение. Та была примерно в таком же состоянии, потеряв дар речи. Просто… Что? Она не хотела даже смотреть в его сторону, понимая, что предстояло впереди, но всё же стало интересно, какая реакция у него была. И лучше бы она этого не делала. Всё тот же, как и в прошлый раз, взгляд в упор. Всё такой же вид. Только на этот раз ухмылка не сходила с его лица. Он знал. Он, чёрт возьми, знал ещё вчера, а она, как ни в чем не бывало, беззаботно любовалась закатом вместе с Лабраком, ни о чем не подозревая. Не подозревая, что сегодня, скорее всего, вновь откатится к мёртвой точке. — Для удобства можете начать уже сейчас и пересесть к своему партнёру. Нет. Она не станет делать этого. Будет замечательно, если она одна займётся этим чёртовым проектом и они никоим боком не будут пересекаться. — Эм, Мишель, — к их парте подходит Пишон, что, пряча за спиной руки, мнётся с ноги на ногу, — я работаю в паре с Симон. Девушка даёт себе пару секунд, чтобы собраться с мыслями, и прикрывает глаза. «Просто скажу, что сделаю всё сама». Это совсем не сложно и он наверняка согласится. Ему же лучше. Не одной ей это по душе, потому он должен лишь поблагодарить её за столь щедрое предложение. Всё будет в порядке. Она медленно поднимается со своего места, попутно собирая с парты всё нужное. Зачем-то защёлкивает железные крепления на сумке, хотя это лишено смысла. Даже терпеливый Пишон начинает нервничать на порядок больше, и Мишель его вовсе не винит: она подсознательно оттягивает неизбежное. И это, кстати, тоже лишено смысла. Вот уже она проходит мимо ряда парт, стараясь не смотреть туда, куда идёт. Ватные ноги не слушаются, но девушка старательно это игнорирует, как и того, к кому идёт, словно на смертную казнь. Мишель несколько секунд мешкается, стоя перед чужой партой, но всё же перебарывает себя и заставляет сесть. Лучше бы это и правда была смертная казнь, чем сидеть вот так, бок о бок с кошмаром наяву, прижав сумку к груди не в силах пошевелиться. Проходит, кажется, вечность, а на деле пару минут, как он прерывает молчание. — Жаль, что не с Лабраком, да? Как в замедленной съемке, она поворачивается к нему. Абсолютно беспристрастный, вальяжно сидящий на стуле, как на троне; в руке всё тот же карандаш, танцующий меж пальцев, а в глазах одни лишь черти пляшут. Это происходит на самом деле, и Мишель старается не упускать эту мысль из головы. — Что? — переспрашивает почти беззвучно, надеясь, что то было адресовано не ей. Карандаш замирает, а чужой взгляд снова упирается в неё. — А как же, вы же с ним душа в душу теперь. Неразлучники прям. Это бьет по ней фантомным хлыстом, отрезвляя. Мишель скептически выгибает бровь, приподнимая подбородок. Почему-то эта реакция происходила только с ним. — Нам нужно начинать, — девушка отмирает, словно оттаявшая статуя, ставит сумку на пол и достаёт учебник, — и, кстати, будет лучше, если я сделаю всё сама. Она не смотрит на Жозефа, только на страницы, что одна за другой перелистывают пальцы. Глаза бегают по строчкам, останавливаясь на подходящей теме. Живопись Великобритании 19 века. Отлично, это она и будет делать. — Нет. Мишель, совершенно не ожидая подобного сценария, поднимает удивлённый взгляд на Декампа. — В смысле? Наверное, ей послышалось. — Мы будем делать проект вместе, — он понижает голос, вызывая стаю мурашек у девушки, — это же наша работа, а не только твоя. — Но так ведь будет лучше. Мы оба не горим желанием заниматься вместе, так что… — Кто сказал? — на этот раз на его лице нет ни намёка на дурашливость. Он впервые с ней так серьёзен. Весь план пошёл насмарку, и Мишель действительно не знает, что делать дальше. *** Поняв, что уговоры бессмысленны, девушка сдалась и они условились, что будут заниматься у него. Она до сих пор не понимала, почему Декамп не согласился. Ей в разы было бы проще сделать всё самой, отдать ему его часть и распрощаться. Желательно навсегда. Но, увы, Мишель сейчас стоит напротив его дома, от поднявшейся неуверенности переминаясь с ноги на ногу. Пальцы сильнее сжимаются на кожаных ручках сумки, а дыхание непроизвольно сбивается. Та самая мёртвая точка — и считать не надо, шаг остался. Рука тянется к дверному звонку. Назад дороги нет. Жозеф появляется в дверях, окидывая её глазами сверху-вниз. Пальцы нервно разглаживают юбку, что теперь кажется слишком короткой. Но дело было не в юбке. Под его взглядом она всегда чувствовала себя нагой, словно открытая книга. На Декампе был тёмно-коричневый джемпер, что под солнечным светом казался на порядок светлее, и тёмные брюки. Он выглядел сдержаннее, чем в лицее, и Мишель надеялась, что это поспособствует их работе. Чем быстрее они закончат, тем меньше придётся заниматься. Его лицо не выражает ни одну из эмоций, лишь абсолютную отрешённость. В конце концов, он отходит от дверного проёма, уходя вглубь дома. Мишель считывает это за немое приглашение, закрывая за собой дверь и проходя следом. Прилагает усилия, чтобы не нервничать раньше времени, но мелкая дрожь всё равно пробирает тело, а руки холодеют. Девушка списывает это на влажность в доме, что был внушительных размеров. Это было частое явление в больших зданиях, так что мысль осела в голове, принося успокоение. Она же не может быть такой трусихой. Он скрывается за одним из поворотов, и девушка делает то же самое, следуя за ним. Они оказываются в просторной гостиной, выполненной в стиле прованс, как и весь дом. Только здесь помещение казалось более освещённым за счёт высоких окон, обрамлённых молочного цвета портьерой. Стекло пропускало солнечные лучи, что ложились на огромный ковёр, покоящийся на блестящем паркете. Кристальные люстры, висящие в середине комнаты, играючи переливались на свету, отбрасывая отблески. Картины и гравюры, венчая белоснежные стены, отлично перекликались со вскинутыми подушками на диванах и креслах, а сами они, обитые льняными тканями, напоминали произведение искусства. На фоне мирно потрескивал камин, сияющий белым лаком. Украшенные резьбой, его колонны добавляли ему величественный вид, а огонь, пылающий внутри, источал не только тепло, но и уют. По центру гостиной расположился круглый, массивный стол, окружённый резными стульями. На его лакированной поверхности, что своим блеском, словно зеркало, так и манила взгляд, стояла одинокая фарфоровая чашка. Мишель была очарована, будто попала в музей, а не в дом к своему кошмару, с которым ещё предстоит совместная проектная работа. Эта мысль мгновенно отрезвила девушку, заставив обратить внимание на Жозефа, что уже уселся за тем самым столом, выжидающе наблюдая за ней. — Где твои родители? — Отец уехал на срочную конференцию, а мать не знаю. Наверное, тоже какие-то дела. — И часто ты один остаёшься? Не понимая, зачем она тянет время, он откидывается на стуле, скучающе отвечая: — Да. В конце концов, ему надоедает и он, не выдерживая, кивком головы указывает на соседнее место. Негнущиеся ноги сами ведут вперёд и Мишель всё же садится рядом. Она на автомате подготавливает всё необходимое и открывает учебник на нужной странице. Достаёт другие книги, способствующие теме, которые успела вчера взять в библиотеке. И замирает, не зная, с чего начать. Всё могло быть хуже. По крайней мере, он не вспоминает их прошлый разговор и не возвращается к подколам, на которые был падок в начале учебного года. Но его присутствие постфактум затормаживает мозговую деятельность. Слабый шлейф одеколона действует как афродозиак, рассеивая концентрацию, а чужая рука, находящаяся в полуметре от неё, только усугубляла ситуацию. Перекрещенные ноги сжимаются плотнее. Пора бы собраться с мыслями и приступить к работе. Но руки предательски потеют, стоит мыслями вернуться к тому, с кем она сейчас находиться. Проходит минут двадцать от силы, как ей становится невыносимо душно. На дворе конец осени, а жарко, словно сейчас знойный июль. Они, а может, только она, успели прошерстить несколько текстов и выделить основные тезисы. Это пока что всё, но уже неплохо. Мишель впервые за это время кидает взгляд на парня. И с удивлением натыкается на чужой. Декамп хотя бы приличия ради не делает вид, что хоть сколько-нибудь заинтересован в проекте. Лишь молча делает в ней дыру, нагло развалившись на стуле. — Почему ты пялишься? — Не могу оторвать от тебя взгляд. Это вызывает искренний смех у Мишель. Это выглядит как сумасшествие, но ей правда стало смешно от этого абсурда. Она даже слегка расслабилась. — Декамп, прекращай свои игры. Мы уже всё обсудили, — безапелляционно твердит девушка, намереваясь продолжить работу. — А если я скажу, что хотел просто понаблюдать за твоей реакцией? — Ты о чём? — О том, что ты мне не нравишься. В твою голову не приходило, что я мог пошутить? Жозеф упирается локтями в стол, слегка сокращая дистанцию. Тело девушки на рефлексах делает ровно наоборот, а нервный комок в груди вновь даёт о себе знать. Он выглядит таким довольным, словно всё идёт ровно по его сценарию. Что там она говорила, не издевается? Видимо, готовил эту издёвку 2 месяца. — Кончай со своими шутками. Теперь от былой твёрдости не осталось и тени, потому голос в конце фразы не выдерживает и рвётся. Плохо. Дело очень плохо. Потому что он опять выводит её из себя. Своими подначиваниями, поведением. Самодовольной ухмылкой и опасным прищуром глаз, будто вот-вот, и он рассмеется ей в лицо оттого, насколько жалко она выглядит. В своё оправдание, Мишель правда держалась. Старалась, но не вышло. Будь на её месте кто-то другой, девушка уверена, он поступил бы точно так же. Мишель встаёт так резко, что её стул чуть ли не падает назад. Впопыхах собирает все записи, учебники и остальное. Ей надоело. Всему есть терпение, но это уже перебор. И он, зная последнее, продолжает играться. На том, что уже давно кануло в небытие. Запрятанное где-то далеко-далеко, что тормошить в её планы явно не входило. Она не замечает, как Декамп подходит из-за спины. Медленно кладёт свои руки на её, пытающиеся вот уже минуту закрыть сумку. Дыхание в макушку. Руки, держащие её. Аромат, пропитавший всё тело. Жозеф Декамп. Пошевелиться сейчас кажется непосильной задачей. Она в который раз за несколько дней думает, что это всё выдумка. Ей снится. Иначе быть не может. — Может, это и не шутка, — приглушённо куда-то в волосы. Не выдерживая, Мишель поворачивается к парню лицом, заглядывая в чужие глаза. Пытается найти в них ответ, хоть толику объяснения, но всё тщетно. Никто не объяснит ей происходящее. Он делает шаг навстречу. Путь назад преграждает стол, но Мишель всё равно отступает, упираясь в него. Хоть что-нибудь. Но это не спасает, когда Жозеф подходит вплотную, упираясь руками в стол по обе стороны от неё. Это сокращает их разницу в росте, и оттого становится вдвойне паршиво. Настоящая ловушка. И точка невозврата прямо перед ней. Смотрящая в самую душу, выедающая в ней оставшиеся крупицы жизни. Ведь Мишель кажется, что она сейчас задохнётся и умрёт прямо тут, если не сделает хоть один вдох за долгое время. Только она вдыхает, как снова леденеет, стоит взглянуть на его лицо вблизи. Идеальная, лишённая изъянов, кожа. Родинка на скуле и около уголка губ, теперь искривлённых в полуулыбке, что вызвана её наглым разглядыванием. Рука потянулась, чтобы разгладить складку на щеке, но остановилась подле лица. Это вышло неосознанно, рефлекторно. Не только этот дом напоминал произведение искусства. Декамп был совершенен, и это Мишель не отрицала никогда. И всё же палец аккуратно, почти невесомо, прикоснулся к коже, медленно поглаживая. Желваки заходили на его лице, отчего Мишель, осмелев на долю секунды, столкнулась с ним взглядом. Она и не заметила, как Жозеф перестал улыбаться. Лишь прожигал в ней дыру. Но рука так и покоилась на чужом лице, а глаза не могли оторваться от тех, что напротив. Первым не выдерживает Декамп. Мёртвая точка всё же случается, когда его губы оказываются на её губах, сминая их. Мишель пробивает мелкая дрожь, а ноги подкашиваются. Она пытается не сойти с ума от происходящего, контролировать своё тело, но единственное, что может — безвольно приоткрыть рот, отпуская это безумство в свободное плавание. Руки парня ложатся на талию, а потом приподнимают девушку, усаживая ту на стол. Он пристраивается между её ног, спуская ладони ниже. От этого хочется выть, ведь ещё немного, и от Мишель ничего не останется, только одна лужа, портящая интерьер этой комнаты. Она слабо отвечает ему, как может, обвивая его шею и притягивая чуть ближе. Хотя, казалось бы, куда ближе, но сейчас ей мало. Узел уже завязывается не в груди, а внизу живота, а спина, в ответ на поглаживания, непроизвольно выгибается навстречу. Мишель точно безумная, сомнений никаких не осталось. Иначе могла бы она льнуть всё ближе, путать пальцы в мягких волосах, открываться всё больше. Позволить чужим рукам приподнять юбку, проходясь по оголённым бёдрам и цепляя резинку нижнего белья. Отвечала бы она на поцелуи, что выбивали последние остатки кислорода из лёгких. Мишель останавливается на том, что да. Она больна ровно с того момента, как перевелась в этот лицей. И отрицать очевидное смысла не было. Как ни беги от страха, он всё равно тебя догонит. Рано или поздно, ты столкнёшься с ним лицом к лицу и просто примешь его. Вот и Мишель, кажется, сейчас это усвоила. Приняла вплоть до гулко бьющегося сердца; до мурашек, проходящих вдоль всего тела; до жгучего желания быть ближе и, наконец, до крови на губах от резких поцелуев. Это болезнь. Настоящая, сумасшедшая болезнь. И это Мишель тоже усвоила раз и навсегда.