Пролог

Февраль 2006

Свет растворился во тьме. Зрение утонуло в густой, слепой пустоте. Темнота не просто окружала – она обладала весом. Давила со всех сторон, словно многотонная толща океанской воды, сжимая ребра до хруста. Девочка не понимала, открыты ли её глаза: в этой абсолютной тьме зрение потеряло всякий смысл. Воздух был вязким, обжигающе тяжелым, перенасыщенным металлическим привкусом ржавчины и меди. Запах свежей крови и горелого пепла оседал на коже липкой, удушливой пленкой, въедался в поры, забивался под ногти и намертво пропитывал корни волос. Засохшая кровь стянула шею жестким панцирем. Густые алые брызги безжалостно обагрили белоснежные пряди, словно безумный художник в припадке ярости провел по ним широкой кистью. Она ступала по залитому, скользкому полу. Каждый её шаг отдавался в мертвой тишине глухим стуком. Словно безжалостный метроном, отсчитывающий секунды до конца света. Десятки пар глаз вокруг – распахнутых, животных, выпотрошенных до самого дна, лишенных остатков человеческого достоинства – цеплялись за её маленькую фигуру. Они смотрели на неё не как на ребенка, а как на инфернальное чудовище, сошедшее с пожелтевших страниц самых страшных легенд. Кто-то в углу маниакально шептал обрывки молитв забытым богам. Кто-то отчаянно пятился, скользя в лужах собственной крови. А кто-то уже не дышал, свернувшись жалким калачиком у забрызганной стены. Девочка не чувствовала боли. Хотя её собственное тело должно было быть разорвано на куски, пульсировать агонией из каждой раны. Глаза, широко распахнутые в темноте, жадно впитывали чужую агонию. Они транслировали прямо в её неокрепший детский мозг липкий, пульсирующий ужас каждого умирающего в этой комнате. Она физически задыхалась от их отчаяния, чувствовала вкус их предсмертных хрипов на своем языке, пока эта грязная, чужеродная энергия не переполнила её до краев. Горло зачесалось изнутри, но вместо кашля зарождалось нечто иное. Смех. Чужой, первобытный, оглушающий. Он не принадлежал ей. Это был многоголосый хор, который царапал череп изнутри, вибрировал в грудной клетке и рвал голосовые связки, заставляя десятки невидимых глоток безумно хохотать её детским ртом. Разум заволакивало густым туманом. Она не помнила, как оказалась в эпицентре этой бойни. Не понимала, почему её руки по самые локти покрыты густой, еще теплой багровой пленкой. Не знала, чьи истерзанные тела устилают ей путь. Чьи-то трясущиеся руки в отчаянии тянулись к её испачканной одежде. Взрослые, сильные люди падали на колени, захлебываясь в собственных криках, умоляя о пощаде. Но она просто шла вперед, разрезая это море отчаяния, пока прямо перед её глазами не возникло лицо. Такое знакомое. И до неузнаваемости искаженное парализующим ужасом. Губы девочки разомкнулись сами собой, повинуясь чужой, непреодолимой воле. Из разодранного, саднящего горла вырвался совершенно незнакомый, вибрирующий потусторонней силой голос: — За нарушение правил… платят все.