Глава восьмая: “Гомеостаз”

Whatever makes you happy Whatever you want You're so fucking special I wish I was special

“Radiohead - Creep”

Ризе сидела на краю неразобранной постели в своей комнате, обложившись скомканными листами бумаги. На каждом из них она раз за разом выводила один и тот же символ. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря выхватывал из полумрака её сгорбленный силуэт. «Алтарь». Она стала всё чаще замечать, как во время обострения выбросов гнилой энергии паразита, у неё в голове всплывало это кандзи. Ризе отбросила ручку. Раньше амнезия казалась ей лишь спасительным убежищем, скрывавшим трагедию её семьи. Но теперь это убежище превратилось в глухую ловушку неведения. Она подошла к шкафу и достала с верхней полки деревянную шкатулку. Сатору отдал её в день переезда – единственная уцелевшая вещь из её детской комнаты в главном поместье Годжо. Внутри лежала старая, заколка с потускневшей эмалью. Ризе никогда к ней не притрагивалась. До сегодняшней ночи. Девушка протянула ладонь, подхватывая старинное украшение. «Если мой мозг заблокировал воспоминания, то вещи ничего не забывают», — с решимостью подумала она. Она сжала заколку голой ладонью и осознанно, преодолевая сопротивление линз, направила свою сенсорную эмпатию в предмет. Бам. Удар был такой силы, что Ризе отшвырнуло к кровати, пальцы обожгло огнем. И на этот раз из темноты проступили не просто обрывки звуков, а смазанные образы. Она видела руки матери. Ледяные, дрожащие пальцы Азумы, которые сжимали её детские плечи слишком крепко, до синяков. Ризе помнила, как тянулась к ней, ища защиты от окружающего кошмара и фанатичного речитатива Старейшин клана, и чувствовала острую, вспарывающую плоть боль. Азума крупно дрожала, нервно поглаживая детскую спину. Её прекрасное лицо исказила гримаса невыносимого отчаяния и решимости. «Я не отдам тебя им… Всё будет хорошо…», — шептала мать, притягивая к себе ребенка. Ризе послушно прижалась к женщине, не проявлявшей никогда ранее такой нежности. Затем картинка сменилась. На ней маленькая Ризе, захлёбывалась собственной кровью на полу, непонимающе глядя снизу вверх на рыдающую навзрыд мать, которую за руки и ноги оттаскивали от ребенка. В глазах Ризе темнело, а маленькое сердце билось все реже. Жизнь стремительно угасала в ней. А затем сквозь этот кровавый хаос пробилось единственное ясное слово Старейшин: Подношение. Она прижала обожженную руку к груди, хватая ртом недостающий организму воздух, и пыталась услышать ещё что-то. Но всё закончилось так же резко, как и началось. Это не было бредом. С ней действительно что-то сделали до потери памяти. И это что-то было тесно связано с тварью в её позвоночнике. Она замерла, прислушивалась к собственным ощущениям. Ризе пыталась понять, где заканчивается её собственная плоть и начинается «оно». Раньше её тело было просто инструментом для выживания, покрытым шрамами и мозолями. Теперь оно превратилось в коммунальную квартиру, в которой законному владельцу отвели самый забитый угол. Сердце билось ровно, пульс был в норме, но делая каждый новый вдох, Ризе ловила себя на мысли: это она сейчас дышит, или кислород нужен тому, что пускает корни в её позвоночнике? Отчуждение от собственного тела было полным, сводящим с ума. Тошнотворно-сладкий привкус старых храмовых благовоний всё ещё стоял на корне языка. Прошло уже несколько дней с того приступа в классе, но Ризе казалось, что она до сих пор чувствует, как по пищеводу скользят покрытые слизью лепестки ликориса. Воспоминания о том, что произошло после того, как Сатору вынес её из кабинета, наваливались тяжелой волной, стоило только закрыть глаза. Она помнила слепящий, режущий сетчатку свет ламп в морге. Помнила холодный металлический стол, на котором сидела, ссутулившись и дрожа, пока Сёко Иёйри, бледная как полотно, пинцетом перебирала окровавленные красные бутоны, сложенные в хирургический лоток. В кабинете врача стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим звяканьем металла о стекло. Сёко не задавала вопросов. Она взяла образцы алой, густой субстанции, провела экспресс-анализ крови и теперь просто смотрела на результаты, отказываясь верить собственным глазам. Врач, которая ежедневно сшивала оторванные конечности и видела самые жуткие последствия работы проклятий, сейчас выглядела по-настоящему растерянной. — Это не кровь, Сатору, — голос Иёйри прозвучал глухо, словно через толщу воды. Она отложила пинцет и сняла латексные перчатки, брезгливо бросив их в урну. — Гемоглобина ноль. Тканевой структуры нет. Эта жидкость... это чистая, концентрированная проклятая энергия. Настолько плотная, что она физически материализуется. Ризе сидела на столе, обхватив себя руками, и смотрела в пол. Её бил озноб. — А цветы? — ровно спросил Сатору. Он стоял у стены, привалившись к ней плечом, скрестив руки на груди. Повязка была на месте, но всё его тело излучало напряжение. — Физиологическое отторжение, — Сёко потерла переносицу, её глаза покраснели от недосыпа и стресса. — Организм Ризе – это всё ещё организм человека. Человеческие сосуды, человеческая нервная система. То, что проснулось внутри неё, излучает фон, сопоставимый с радиацией. Её тело не может переварить и усвоить эту дрянь. Проклятая энергия кристаллизуется в форме растительной ткани, изолируя гниль внутри лепестков, а затем тело отторгает эту капсулу через рвотный рефлекс, защищая внутренние органы от некроза. Это защитный механизм, Годжо. Сёко подняла на него тяжелый взгляд, не скрывая перед Ризе, что она знает её тайну. — Это лучевая болезнь на уровне проклятой энергии. Рано или поздно эта чертовщина перестроит её клетки под себя полностью, но до этого момента каждый выброс энергии будет сопровождаться... этим. Если верхушка узнает, что она генерирует материю такого порядка... — Верхушка не узнает, — отрезал Сатору, не глядя на Сёко. Его голос был холодным, лишённым даже тени привычных интонаций. — В официальных отчетах укажешь обычный стрессовый срыв и спонтанный выброс энергии. Цветы утилизируешь, анализы уничтожишь. — Сатору, ты понимаешь, что ты покрываешь? — Сёко сжала край стола побелевшими пальцами. — Я врач, и даже я не знаю, как лечить такое! — Значит, будешь учиться лечить аномалии, Сёко. Потому что я её им не отдам. В этих словах, лишенных дешёвого пафоса, стояла чудовищная решимость, от которой у Ризе тогда перехватило дыхание, а на глаза снова навернулись горячие, злые слезы. Она была монстром. Ошибкой. Бомбой. Но брат собирался стоять перед этим взрывом до конца, даже если его самого разорвет на куски. Ризе моргнула, выныривая из воспоминаний. Тёмная комната общежития снова обрела четкие очертания. Она медленно растерла лицо ладонями, чувствуя холод собственной кожи. Паника больше не накрывала с головой – на её место пришла глухая усталость. Ей нужно было выходить. Сатору не стал держать её взаперти, наоборот, он принял абсолютно нелогичное, на первый взгляд, решение: отправил её на миссию за пределы техникума. Но не одну и не с первокурсниками. Ризе поднялась с кровати, натянула форменный пиджак и осторожным жестом проверила спрятанное в рукавах и на поясе оружие (им все же пришлось научиться пользоваться). Она не знала, как смотреть в глаза Маки, Тоге, Панде и особенно Юте после того, что они видели. От одной мысли о возвращении в тот класс её начинало тошнить. Поэтому миссия вне стен техникума была спасательным кругом. Она застегнула кофту под самое горло, несмотря на жару, словно отгораживаясь от мира, и вышла в тихий коридор, направляясь к выходу. Пропитанный влагой воздух начала июня ударил по легким, как только Ризе толкнула тяжелую дубовую дверь общежития. Она сделала глубокий вдох, позволяя утренней сырости осесть в груди. Эта вязкая, почти осязаемая духота приносила странное облегчение – она доказывала, что тело всё еще чувствует перепады температуры, всё еще реагирует на окружающий мир как живой человек, а не как древний артефакт. Влажный после ночной мороси гравий глухо шуршал под тяжелыми ботинками. Территория техникума в этот ранний час была погружена в предрассветную синеву и полную тишину, вязнущую в густых кронах деревьев. У главных ворот, прямо под жёлтым, рассеянным в легкой дымке пятном уличного фонаря, её уже ждал Нанами Кенто. Даже в такой час он выглядел безупречно. Идеально выглаженный светлый костюм, не допускающий ни единой складки, пятнистый галстук, завязанный с математической точностью, и фирменные очки в глухой оправе, скрывающие глаза. Никакой поблажки на подступающую летнюю жару. Нанами стоял неподвижно, лишь слегка повернув голову к подъехавшему черному седану, за рулем которого нервно переминался Иджичи. — Доброе утро, Нанами-сан, — Ризе остановилась в паре шагов от него, пряча забинтованные руки в карманы. — Доброе утро, Годжо, — он кивнул ей, повернувшись. Он не стал спрашивать: «Как ты себя чувствуешь?», не стал заглядывать ей в лицо в поисках следов недавнего срыва, не излучал ненавистную жалость, которую она сейчас ожидала от каждого мага, знавшего о её приступе. Нанами смотрел на неё исключительно как на полноправного напарника по работе. И Ризе была ему за это бесконечно благодарна. Из всех взрослых магов в окружении брата, Кенто был единственным, кто вызывал у неё желание быть вежливой. Она помнила его ещё подростком – вечно уставшим, серьезным первокурсником, которому приходилось терпеть невыносимый характер Сатору и снисходительные улыбки Гето. Пока её старший брат дурачился, устраивая хаос, а Сёко курила за гаражами, Нанами был тем, кто молча покупал маленькой, увязавшейся за старшими Ризе баночку тёплого чая в автомате, чтобы она не замерзла, ожидая их с миссии. Он никогда не относился к ней как к «тени Сатору» или досадной помехе. Он уважал чужие границы еще до того, как стал взрослым, и это уважение сохранилось до сих пор. Даже сейчас, когда она искрила нестабильной, чужеродной энергией, Нанами не отшатнулся. — Иджичи уже ввел в курс дела? — спросил мужчина, открывая перед ней заднюю дверцу машины. Жест этот был вызван не галантностью, а простой экономией времени. — Проклятие первого ранга в заброшенном заводе в Сайтаме. Пропало несколько подростков, — коротко отозвалась Ризе, ныряя в теплый салон автомобиля. — Верно. Наша задача – зачистка периметра и, по возможности, обнаружение выживших. Работаем строго по протоколу. Нанами сел рядом. Дверь захлопнулась, отсекая их от внешнего холода. Иджичи, бросив на них напряженный взгляд в зеркало заднего вида, завел двигатель, и машина плавно тронулась с места. Дорога до Сайтамы заняла чуть больше часа. В салоне царила комфортная тишина. Нанами достал из портфеля папку с отчетами и углубился в чтение, не пытаясь заполнить паузу пустыми разговорами. Эта его способность просто находиться рядом, не требуя эмоциональной отдачи, действовала на расшатанную психику Ризе лучше любых успокоительных. Она отвернулась к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Токио за окном медленно просыпался. Город готовился к летним фестивалям: витрины магазинов пестрели праздничными фонарями, на перекрёстках суетились люди в ярких рубашках, рабочие щедро поливали цветы на прилавках, а дети перепрыгивали глубокие лужи от дождей. Обыденная человеческая жизнь текла своим чередом, бесконечно далекая от проклятий, моргов и выкашлянных лепестков ликориса. Ризе смотрела на эту жизнь сквозь тонированное стекло, чувствуя себя призраком, случайно застрявшим по эту сторону реальности. — Приехали, Нанами-сан, — голос Иджичи выдернул её из оцепенения. Машина остановилась у ржавых, покосившихся ворот промышленной зоны. За ними возвышались серые, угрюмые ангары заброшенного логистического центра. Место выглядело мертвым. Вода в лужах здесь была почти чёрной от въевшейся грязи, а воздух казался густым, пропитанным страхом и сыростью. Нанами закрыл папку с легким щелчком, который в тишине машины прозвучал как удар стартового пистолета. Он привычным жестом ослабил узел галстука и достал своё обмотанное тканью оружие. — Готова? — он посмотрел на Ризе поверх стёкол своих очков. Она чуть расстегнула ворот пиджака, освобождая шею для удобства маневров, и проверила ножи. Отчуждение и страх перед собственным телом никуда не ушли, но сейчас их нужно было задвинуть на задний план. Сейчас ей нужно было выплеснуть накопившуюся ярость на что-то, что можно убить. — Да, — её голос прозвучал глухо, но твердо. Они вышли из машины, синхронно хлопнув дверями. — Из тьмы кромешной, темнее ночи... — забормотал Иджичи за их спинами, складывая руки в печати. Небо над складским комплексом начало стремительно чернеть, словно кто-то выплеснул в облака гигантскую банку чернил. Маслянистая пелена Завесы с тихим гулом опустилась на ангары, отсекая их от утреннего солнца и остального мира. Нанами поправил очки и, не оборачиваясь, шагнул на территорию комплекса. Ризе, сжав кулаки так, что бинты под тканью куртки натянулись, шагнула следом. Внутри складского комплекса пахло ржавчиной, старой бумагой и гниющей плотью. Тьма под высокими сводами ангара казалась почти осязаемой. Высокий ворот форменной водолазки, плотно обхватывающий шею, сейчас казался Ризе удавкой. Ткань намокла от холодного пота, липла к старым рубцам и нестерпимо натирала кожу при каждом резком повороте головы. Ей до безумия хотелось рвануть ткань вниз, распахнуть ворот и глотнуть кислорода, но страх того, что Нанами может заметить уродливую паутину шрамов, оказался сильнее удушья. Она лишь сцепила зубы, загоняя дискомфорт на задворки сознания. Как только они перешагнули порог, из теней между стеллажами полезли проклятия. Второго и третьего уровня – бесформенное пушечное мясо, сбившееся в стаю. Ризе не стала ждать приказа. Ярость и страх, копившиеся в ней последние дни, требовали немедленного выхода. Она рванула вперед, выхватив ножи. Влила в них проклятую энергию, и выпустила несколько десятков лепестков, что оплели оружие, как вторая кожа, выпирая острием наружу. Движения были быстрыми, смертоносными, но в них не было привычного расчета. Слепая агрессия застилала глаза. Она рубила, резала, уворачивалась, заливая грязный бетон чёрной кровью проклятий, словно пыталась вырезать собственную боль из чужих тел. И вместе с физическим напряжением начал стремительно расти фон её проклятой энергии. Тварь внутри позвоночника радостно отозвалась на бойню. Металлический привкус гнили на корне языка казался настоящим. В горле снова знакомо защекотало, предвещая появление жуткой алой слизи. Ризе замахнулась на очередную тварь, вкладывая в удар слишком много проклятой энергии, балансируя на самом краю нового срыва... Звон металла разнесся по ангару. Нанами оказался рядом. Его клинок, туго обмотанный пятнистой тканью, с сухим хрустом разрубил проклятие, на которое летела Ризе, ровно в пропорции семь к трем. Тварь осыпалась пеплом прямо у её ног. Кенто невозмутимо стряхнул остатки проклятой энергии с оружия и перевёл взгляд на тяжело дышащую девушку. Золотистое свечение только-только начало мерцать в глубине её зрачков. — Остановись, — его голос прозвучал ровно, но с такой тяжестью, что тело Ризе инстинктивно замерло. — Я контролирую ситуацию, — раздраженно ответила она, с трудом переводя дыхание. Грудь болезненно вздымалась, а во рту снова начал появляться привкус ладана. — Ты не контролируешь даже свою истерику, — сухо сказал Нанами, свободной рукой поправляя очки. — Магия – это не способ сбросить напряжение, Годжо. Это работа. А на работе эмоции ведут к производственным травмам. Она до хруста сжала рукояти ножей, готовая сорваться и на него, но Кенто шагнул ближе, совершенно не реагируя на её враждебность. — Ты боишься своей силы, поэтому бьешь вслепую, пытаясь заглушить этот страх адреналином, — Нанами смотрел прямо на неё, и в его взгляде за стеклами очков не было ни капли снисходительности или жалости. — Прекрати паниковать. Это непродуктивно. Ризе судорожно сглотнула. Значит, брат ввел его в курс дела. — Как? — хрипло спросила она, и в этом коротком слове прорвалось всё её тщательно скрываемое отчаяние. — Оно живое. Оно перестраивает меня изнутри. — Значит, раздели свою задачу на доли, — так же спокойно ответил Нанами, поворачиваясь к новой волне проклятий, выползающих из глубины склада. — Ты не можешь вырезать это прямо сейчас. Это факт. Оставь решение этой проблемы Годжо-сану и Иёйри-сан. Твоя задача на данный момент – не убить себя собственным выбросом энергии и зачистить этот ангар. Он крепче перехватил рукоять своего клинка. — Контролируй то, что можешь контролировать. Своё дыхание, свой шаг, свой удар. Всё остальное – это сверхурочные проблемы, за которые тебе не платят. Сделай глубокий вдох, Годжо, и выполняй свою работу. Его монументальное спокойствие подействовало лучше любой пощечины. Ризе прикрыла глаза. Воздух, пропитанный густой Завесой, с шумом наполнил её легкие. Она заставила себя почувствовать тяжесть рукоятей в ладонях, холод бетона под подошвами, ровный ритм собственного пульса. Истерика начала отступать, зажатая в узкие рамки «рабочей задачи». Привкус ладана на языке исчез. Золотистое свечение в глазах погасло, сменившись привычным, человеческим холодом. Ризе крутанула ножи в руках, перехватывая их обратным хватом. Она снова открыла глаза, синхронно с Нанами поднимая оружие. Из темноты между гигантскими стеллажами, заваленными гниющими деревянными поддонами, хлынула новая волна. Проклятия второго и третьего ранга лезли по металлическим балкам, спрыгивали с потолка, текли по полу многоглазой массой. В этот раз Ризе не бросилась им навстречу, ослепленная желанием уничтожать. Она ждала. Ждала, пока первая тварь, похожая на раздутую сколопендру с человеческими зубами, не окажется на расстоянии вытянутой руки. Шаг в сторону. Уворот от клацающих челюстей. Ризе не стала вливать проклятую энергию в лезвие до состояния полной разрушительности. Вместо этого она использовала базовое усиление и чистое знание анатомии, пусть и извращенной. Нож скользнул точно в сочленение хитиновых пластин на шее твари – туда, где у живого существа находился бы спинной мозг. Резкий поворот кисти, хруст, и проклятие рухнуло к её ногам, рассыпаясь пеплом. — Семь к трем, — монотонно произнёс Нанами где-то слева. Сухой треск разорвал пространство ангара. Обмотанный тканью тесак Кенто опускался на уродливые тела проклятий с математической неизбежностью. Он не делал ни одного лишнего движения, ни одного шага сверх необходимого минимума. Каждый его удар был выверен до миллиметра и заканчивался точным рассечением. Ризе подстроилась под его ритм. Очередное проклятие, слепленное из переплетенных рук, попыталось схватить её за лодыжку. Ризе оттолкнулась от стеллажа, уходя в перекат, и полоснула лезвиями крест-накрест. Она била точно по «сухожилиям» твари, лишая её подвижности, а затем добивала коротким ударом в условный центр массы. «Дыхание. Шаг. Удар». Она методично гасила внутри себя любые отголоски паники. Как только паразит в основании её позвоночника пытался пульсировать, откликаясь на пролитую кровь, Ризе концентрировалась на боли в натертых рукоятью ладонях. Она держала свою проклятую энергию в железных тисках, не позволяя ей смешиваться с той, другой силой. Спустя десять минут непрерывной, изматывающей бойни бетонный пол был усыпан пеплом, а воздух очистился от мелких тварей. Ризе тяжело дышала, вытирая тыльной стороной ладони черную кровь с щеки. Но расслабляться было рано. Пол под их ногами мелко завибрировал. Из глубины ангара, откуда-то из зоны погрузки, донесся звук, от которого резкий спазм скрутил позвоночник, где свернулась сила, отреагировавшая на сильную ауру – противный хруст перемалываемых костей. Нанами медленно опустил тесак, поправляя очки средним пальцем. — А вот и причина пропажи подростков, — спокойно сказал он. В полумраке материализовался массивный силуэт. Это было проклятие первого ранга, и оно точно не было похоже на бесформенную массу. Тварь напоминала гротескного, болезненно вытянутого богомола, чьё тело состояло из спрессованного промышленного мусора, кусков ржавой арматуры и... беззвучно кричащих человеческих лиц, впаянных в грудную клетку. Сенсорная эмпатия, пробившаяся даже сквозь подавляющий гидрогель линз, обрушилась на Ризе водопадом концентрированной агонии. Она физически почувствовала, как ломались их кости в момент смерти, как легкие разрывались от нехватки кислорода. В нос ударил тошнотворный запах заживо гниющего мяса и предсмертного ужаса тех пропавших подростков, из чьего отчаяния слепили этого ублюдка. Их невидимые слезы и боль обожгли её собственные нервные окончания. Энергетический фон скакнул так резко, что Ризе инстинктивно подалась назад. Тяжелая сила внутри неё яростно дернулась, почуяв крупную добычу. У Ризе перехватило дыхание, горло снова обожгло. — Раздели на доли, — жёстко, не оборачиваясь, бросил Нанами, заметив её заминку. — Оно быстрое, у него усиленный внешний панцирь из арматуры. Моя техника справится с броней, но мне нужно, чтобы ты лишила его маневренности. Займись опорными конечностями. — Поняла, — Ризе сглотнула подступающую тошноту, до боли сжав челюсти. Проклятие взревело, и этот звук ударил по барабанным перепонкам, как гудок товарного поезда. Тварь сорвалась с места с невероятной для её габаритов скоростью. Огромная, похожая на косу конечность из ржавого металла со свистом рассекла воздух там, где секунду назад стоял Нанами. Кенто ушёл под удар, впечатав свой клинок в «колено» монстра. Вспышка синей энергии – и часть металлической брони проклятия со скрежетом отвалилась. Тварь взвизгнула, перенося вес, и это было именно тем, чего ждала Ризе. Она скользнула в слепую зону проклятия. Вся её человеческая проклятая энергия сейчас была направлена не на разрушение, а исключительно на усиление собственных мышц ног. Оттолкнувшись от бетонного блока, она взмыла в воздух. «Контролируй свой удар», — билась в голове холодная установка Нанами. Ризе до боли, до лопнувших капилляров напрягла зрение, заставляя свою мутацию пробиться сквозь искусственную слепоту. Линзы сопротивлялись, вдавливая проклятую энергию обратно и выжигая зрительный нерв тупой пульсирующей болью, но на долю секунды мир мигнул. Сквозь мутную пелену она увидела её – линию структурного распада на обнаженном суставе монстра. Тусклая, едва мерцающая багровая нить шириной меньше миллиметра и длиной не больше сантиметра. Крошечный шов неизбежной смерти. Её лезвия вошли точно в этот микроскопический излом под повреждённой броней. Не потребовалось никакого выброса чистой энергии или лишних алых лепестков. Ризе провернула ножи, и огромный сустав с влажным хрустом разошелся по швам, словно гнилая ткань. Она физически чувствовала, как лопаются, не выдержав точечного разрушения, плотные, похожие на стальные тросы волокна «мышц» проклятия. Монстр взвыл, резко разворачиваясь. Вторая коса-конечность летела прямо в Ризе, пока она находилась в воздухе. Времени на уклонение не было. Инстинкты вопили: выпусти её, используй ту силу, сожги его! Сердцевина в позвоночнике уже начала генерировать обжигающий жар. — Нет, — прошипела Ризе сквозь зубы. Она скрестила ножи перед собой, вливая максимум своей энергии в блок. Удар отшвырнул её на несколько метров. Ризе проехалась ботинками по бетону, высекая искры, но устояла на ногах. Суставы рук протестующе хрустнули, запястья онемели от отдачи, но из груди вырвался смешок. Это была нормальная, понятная физическая боль. Никаких лепестков, никакой слизи. Лишенное одной опоры проклятие завалилось набок, отчаянно молотя вокруг себя оставшимися конечностями. — Отличная работа, — голос Нанами прозвучал откуда-то сверху. Он оказался прямо над дезориентированным монстром. Кенто перехватил тесак обеими руками. Синяя энергия вспыхнула на лезвии ярче, чем когда-либо. Глаза за стеклами очков холодно высчитали идеальную пропорцию на бронированной шее твари. — Семь к трем. Удар был настолько мощным, что взрывная волна проклятой энергии раскидала в стороны тяжёлые деревянные поддоны. Голова проклятия, вместе с куском ржавой арматуры, с мерзким чавкающим звуком отделилась от туловища. Массивное тело рухнуло на бетон и мгновенно начало распадаться на зловонный чёрный пепел, унося с собой в небытие впаянные в грудь лица. Завеса над ангаром дрогнула и начала медленно, словно растворяющийся сахар, таять, пропуская внутрь яркие лучи утреннего солнца. Ризе стояла, тяжело дыша, опустив руки с зажатыми в них ножами. Грудь горела, мышцы ныли от перенапряжения, а костяшки пальцев были сбиты в кровь. Но внутри было тихо. Сила в позвоночнике, не получив желаемого выплеска эмоций, недовольно свернулась в клубок и затихла. Нанами убрал тесак, достал из внутреннего кармана пальто белоснежный платок и невозмутимо протер очки. — Ты справилась, — произнес он, бросив на неё короткий, но одобрительный взгляд. — Обойдём территорию на предмет выживших и возвращаемся в техникум. Ризе медленно кивнула, убирая ножи в ножны. Впервые за долгое время она чувствовала, что хотя бы отчасти владеет собственным телом.

***

Конец июня обрушился на Токио удушающей влажностью. Воздух стал настолько тяжелым и вязким, что, казалось, его можно было резать тупым ножом, а непрекращающийся, монотонный треск цикад в густых кронах деревьев вокруг техникума ввинчивался в барабанные перепонки, сводя с ума не хуже низкоуровневых проклятий. Ризе сидела на шершавых деревянных ступенях заднего крыльца общежития, бессильно вытянув ноги. На ней были легкие спортивные шорты и тонкий, облегающий рашгард с длинными рукавами и глухим воротом под самое горло. Сидеть так в удушающую летнюю жару было изощрённой пыткой, но шрамы на шее и плечах не оставляли выбора. Всем в техникуме, включая вечно подозрительную Маки, Ризе с невозмутимым лицом продала легенду о тяжелой форме аллергии на солнце, воздействующей на верхнюю часть её тела. Однокурсники поверили, решив, что это просто очередная аристократическая болячка избалованной девчонки из клана Годжо. Но сейчас, в густой вечерней тени от козырька крыши, было невыносимо душно даже в охлаждающей ткани. Она медленно, механически крутила в пальцах нераспечатанную алюминиевую банку ледяной газировки, прикладывая покрытый испариной металл то к горящей щеке, то к пульсирующей венке на шее. Вода тонкими струйками стекала за шиворот. Сила внутри её позвоночника, плотно нажравшаяся и убаюканная резкими выбросами агрессии после недавней зачистки с Нанами, временно затихла. Но эта тишина была обманчивой, фоновая тревога никуда не делась. Было скучно и невыносимо тоскливо. Сатору сутками пропадал на бесконечных, душных собраниях консервативной верхушки – вероятнее всего, улаживая политические последствия её недавнего «инцидента», – а сидеть в четырех стенах своей комнаты сейчас было сродни добровольному заточению в камере-одиночке. От собственных мыслей об Алтаре начинало физически тошнить. Осторожный шорох мелкого гравия на парковой дорожке заставил её недовольно приоткрыть один глаз. Юта Оккоцу замер у самого подножия деревянной лестницы. На нём была насквозь промокшая от пота серая футболка, тёмные волосы растрепались и влажными прядями липли ко лбу, а на острой скуле красовался свежий, уже начавший наливаться желчным цветом кровоподтек – фирменный автограф Маки после спарринг-тренировки. За его спиной, в сгущающихся летних сумерках, едва заметно, маревом над асфальтом колебалась тяжёлая аура Рики. Ризе молчала, продолжая неподвижно сидеть и прижимать ледяную банку к виску. Она искренне надеялась, что он просто пройдет мимо, в спасительную прохладу общежития. Но Юта не уходил. Он переступил с ноги на ногу, поднялся на первую ступеньку и замер, не решаясь сесть рядом, но и не отступая назад в темноту. — Чего тебе надо? — Ризе наконец медленно повернула к нему голову, смерив парня нечитаемым взглядом снизу вверх. Жара делала её ещё более ядовитой и раздражительной. — Пришел проверить, не расплавилась ли я тут до состояния лужи? Юта стоически проигнорировал её колючий тон, привык. В его темных, обведенных тенями глазах внезапно блеснула упрямая сталь, которая всегда так сильно диссонировала с его вечно виноватым, сутулым видом. — Я видел твой спарринг с Маки-сан пару дней назад на главном полигоне, — негромко сказал он, глядя прямо на неё, не отводя взгляда. — Тот прием... на двадцать пятой минуте. Когда ты сломала её опору и перебросила через себя. Маки-сан физически намного сильнее, и она быстрее, но ты всё равно уложила её на лопатки, почти не используя проклятую энергию. Ризе нахмурилась, убирая нагревшуюся банку от лица. — И что? Обычная прикладная физика. Смещение центра тяжести, векторы и рычаги давления на суставы. Этому учат на первом месяце любой нормальной рукопашки. Биомеханика, Оккоцу. — Научи меня, — на одном выдохе выпалил Юта. Ризе медленно моргнула, отгоняя назойливого комара от лица. — Что? — Научи меня драться так же. В ближнем бою, — Юта подался вперед, опираясь ладонью о деревянные перила. — Я не умею читать чужие движения. Я... я опираюсь только на грубую силу Рики и на катану, которую мне дал Годжо-сенсей. Но если у меня выбьют оружие? Или если Рика выйдет из-под контроля, и мне придется отзывать её? Я труп. И те, кто окажутся рядом со мной на миссии – тоже трупы. Он опустил взгляд на свои руки, сжимая их в кулаки с такой силой, что побелели острые костяшки. — Я хочу стать сильнее. Физически, — его голос дрогнул, но не от страха, а от затаённой злости на самого себя. — Чтобы Рика больше не калечила людей из-за моей слабости. Чтобы мне не приходилось прятаться за спинами других, когда... когда происходит что-то страшное. Ризе молча смотрела на его опущенную голову, на напряженную линию плеч, и её заготовленный сарказм вдруг застрял где-то в пересохшем горле, так и не сорвавшись с языка. Она вдруг поняла, что Юта никогда не смотрел на неё с жалостью. Он не смотрел на неё с тем подсознательным ужасом, с которым смотрели на неё старейшины, подозревая в ней нечто большее, чем простую неумелую тень клана Годжо. Юта не хотел своровать её приемы, чтобы использовать их против неё же самой. Юта просто устал быть обузой. Он устал смертельно бояться самого себя и своей тени. И он пришел к тому, кто, по его интуитивному мнению, лучше всех знал, как выживать, когда собственное тело превращается в неконтролируемое оружие. Он пришел к монстру, чтобы научиться держать своего монстра на цепи. Вот только она благородной спасительницей не являлась, и душа у неё была не настолько огромная и светлая, чтобы из чистосердечных побуждений брать шефство над каждым вторым травмированным мальчишкой. Но именно сейчас, в эту секунду, чтобы окончательно не свихнуться от зноя и собственных мыслей о Живом Алтаре, ей до зубного скрежета, до дрожи в пальцах хотелось кого-то – или что-то – жестоко поколотить. Почувствовать отдачу от удара в собственных костях, сплюнуть скопившуюся за щекой кровь. — Оккоцу, ты идиот, — тихо, без всякой привычной злости или издёвки произнесла Ризе. Она с глухим стуком поставила нетронутую банку с газировкой на деревянный настил крыльца и резко поднялась во весь рост. — Вставай, — она сбежала по ступенькам на вытоптанную, жесткую землю заднего двора, на ходу разминая затекшие плечи до хруста позвонков. Юта резко вскинул голову. В его потемневших глазах вспыхнула яркая искра. — Прямо сейчас? — он поспешно, едва не споткнувшись о ступеньку, вскочил на ноги. — Но уже темно, и на улице... на улице же мокро… — Проклятия не будут вежливо ждать, пока выйдет солнце, лужи высохнут, и ты выспишься, придурок, — её голос снова стал резким, командирским, но в нем больше не было ядовитых колючек. — Будем учиться ломать чужой баланс. Без оружия и укрепления тела проклятой энергией. Только твой вес против моего. Юта нервно сглотнул, но без колебаний спустился следом за ней на смоченный дождем грунт. — И учти, Оккоцу, — Ризе медленно повернулась к нему. В полумраке её губы дрогнули в подобии кривой усмешки. — Я не Маки. И я не умею преподавать. Я не буду бить сильно, но я буду бить очень, очень больно. И если твоя ручная подружка вылезет из тени, чтобы тебя защитить от синяков – я сломаю тебе нос раньше, чем она до меня дотянется. Мы поняли друг друга? Юта кивнул. Вся его подростковая неловкость мгновенно испарилась. Лицо стало серьезным и предельно сосредоточенным. Он отступил на шаг и встал в стойку, неумело, но крепко поднимая кулаки к лицу. — Уяснил. Я готов. В тишине душного летнего вечера раздался первый глухой звук удара тела о тело, свист рассекаемого воздуха и сдавленный, болезненный вскрик Юты. Ризе не сдерживалась. Она гоняла его по импровизированному полигону до седьмого пота, не давая ни секунды на передышку. Она безжалостно сбивала его с ног подсечками, выкручивала суставы до опасного предела, заставляя визжать от боли, и раз за разом заставляла подниматься с пыльной, мокрой травы, когда он уже готов был выплюнуть легкие. «Следи за ногами! У тебя открыт левый бок!», — рявкала она, нанося короткий, хлесткий удар под дых. «Твой центр тяжести гуляет, как пьяный матрос, стой крепче!», — рывок за воротник, подножка, и Юта снова летит спиной в землю, выбивая из себя остатки воздуха. Ей приходилось на сто процентов концентрироваться на его рваной стойке, на его сбитом дыхании, на каждом микроскопическом смещении его центра тяжести. И в этом потоке чистой физической динамики для опасной силы внутри неё просто не оставалось места. Жестокая рукопашная схватка вычищала разум, заземляя тварь и саму Ризе лучше любых медитаций. В какой-то момент, где-то в тени Юты, гневно и тревожно заскрежетала Рика, увидев кровь на подбородке Оккоцу, но он одним резким окриком заставил её отступить назад во тьму, не сводя взгляда с движений Ризе. Спустя два с половиной часа, когда задний двор окончательно утонул в безлунной темноте, а из их глоток вырывались только хриплые стоны, они остановились. Юта плашмя лежал на вытоптанной траве, раскинув руки в стороны. Он тяжело, со свистом глотал густой ночной воздух и прижимал дрожащую, горячую ладонь к разбитой в кровь губе и опухшей скуле. Ризе стояла над ним, тяжело опираясь руками о свои колени. С неё градом лил пот, кофта насквозь промокла и неприятно липла к спине. Она чувствовала, как огнем горят стертые костяшки пальцев и гудят перенапряженные икры. Но внутри, под ребрами, было кристально пусто. Тревога сгорела в мышечной боли, оставив после себя лишь приятную усталость, которая ледяным компрессором охлаждала воспаленный мозг. Всю их тренировку она пыталась «прочитать» его своими мутировавшими глазами сквозь кандалы линз. Она искала «линии смерти» на его теле, на связи между ним и Рикой. И то, что она увидела (точнее, то, чего не увидела), завораживало её. Его энергия была настолько плотной и бездонной, что Четыре Глаза не могли найти в ней явного изъяна. — На сегодня всё, — хрипло, едва ворочая языком, бросила она. Она выпрямилась, шагнула к нему и протянула руку, обмотанную тейпом, рывком ставя покачивающегося Юту на непослушные ноги. — Завтра в это же время. Если сможешь ходить, Оккоцу. Отпустив его руку, Ризе пошла к общежитию, Юта же вяло поплелся следом. Дошли до общежития они в комфортном молчании. В коридоре было чуть прохладнее из-за работающих кондиционеров, но воздух здесь был пропитан незнакомым запахом острых специй, жареного мяса и чего-то сладковатого. Ризе замерла перед приоткрытой дверью в общую гостиную, что обычно пустовала. Оттуда доносился громкий смех, звон посуды и какая-то дурацкая музыка. Ей хотелось малодушно сбежать к себе в комнату, но интерес пересилил лень. Она толкнула дверь. В гостиной царил первозданный хаос. Прямо посреди комнаты стояли две огромные спортивные сумки, из которых торчали какие-то сувениры и грязные вещи. Вокруг них суетился высокий парень в шортах и расстегнутой рубашке. Черты его лица были обманчиво женственные, заколки-звездочки торчали в темных волосах, а яркий пирсинг пестрил под губами и на ямочке подбородка. — Хакари, я тебе говорю, надо было брать больше той пасты из чили! Панда сейчас всё испортит, он вообще не чувствует остроты! — возмущался он, вытряхивая из рюкзака связку странных сушеных кореньев. — Кирара, детка, расслабься! Мы месяц жрали эту острую дрянь на Окинаве, я хочу нормального мяса, а не пожар во рту! — загоготал в ответ крепкий, темноволосый второкурсник, развалившийся на диване под самым кондиционером. — Эй, Панда, не жалей соуса! Дверь на кухню через стенку была распахнута. — У меня лапки, и нет кулинарного диплома! — донеслось от туда. Мутировавший мукгай стоял у плиты в забавном фартуке и яростно помешивал что-то в гигантском воке. На подоконнике сидела Наоми, нарезая овощи, а рядом с ней Инумаки аккуратно раскладывал палочки. Девушка с кошачьей грацией потянулась, чуть прикрыв глаза, и Инумаки, даже не глядя в её сторону, выверенным жестом протянул ей ломтик слабосоленого лосося. Наоми ловко перехватила его губами прямо с его пальцев, довольно сощурившись, на что Тоге ответил коротким смутившимся взглядом. Но идиллия длилась лишь секунду. Увидев вошедшую Ризе, Тоге тут же вздрогнул. Он поспешно отвел взгляд в сторону, делая вид, что невероятно заинтересован узором на салфетках. Наоми же загадочно улыбнулась уже знакомой Ризе. Даже Маки была здесь. Она сидела в глубоком кресле у окна, закинув ноги в кроссовках на журнальный столик. Она с невозмутимым видом полировала древко своей нагинаты, полностью игнорируя суету вокруг. — О, — парень на диване внезапно перестал обмахиваться журналом и уставился на застывшую в дверях Ризе. — Какие люди и без охраны! На его губах расплылась широкая, нагловатая ухмылка. Он поднялся, потянувшись так, что хрустнули позвонки, и вразвалку подошел к ней. От него веяло лихорадочной, азартной энергией человека, который только что вернулся с долгой и сложной миссии. — Кинджи Хакари, второй курс, — он протянул ей здоровенную мозолистую ладонь. — А ты, значит, та самая мелкая Годжо, из-за которой верхушка глотает валидол пачками? Сатору говорил, у тебя характер паршивый. Мне уже нравится. — Ризе, — она коротко пожала его руку, совершенно не удивляясь тому, что её узнали. Она была настоящей копией Сатору, только более низкой и менее громкой. — И я бы не доверяла всему, что болтает мой брат. У него проблемы с восприятием реальности. — Моя школа! — радостно гаркнул Хакари, хлопая её по плечу с такой силой, что она едва не поперхнулась. — Не пугай её с порога, Кин-тян! Второй парень подлетел к ним, отпихнув Хакари в сторону, и с любопытством уставился на Ризе. — Я Кирара Хоши! Боже, у тебя такие синяки под глазами, словно ты не спала с прошлой пятницы! — затараторил парень, а затем его взгляд с искренним недоумением скользнул по её наглухо застегнутой кофте с длинным рукавом. — И как ты вообще дышишь в этом скафандре? На улице плавится асфальт, а ты укутана по самые уши! — У неё фотодерматит, — лениво подала голос Наоми с подоконника, даже не отрываясь от нарезки овощей для ужина. — Сатору-сенсей говорил, когда мы только вернулись. Только когда Годжо отвернулась, Наоми посмотрела на неё долгим, слишком внимательным взглядом, продолжая размеренно стучать ножом по разделочной доске. Ложь про аллергию на солнце легко проглотили Хакари и Кирара, но сама Наоми знала цену секретам клана Годжо. В закрытых архивах её деда – Ризе Годжо числилась под совсем другим маркером. Не «больной ребёнок», а «потенциальная угроза особого ранга». Дед часто повторял ей, что клан Годжо скрывает на своих руинах монстра, рожденного в проклятый день. Наоми пока не знала, прав ли старик, но то, как Ризе прятала шею и как искрила её скрытая аура, заставляло девушку держать ухо востро. Кирара приветственно кивнул Юте, который неловко мялся позади Ризе с разбитой губой, и отошел на шаг назад. Хакари же громко хмыкнул, продолжая обмахиваться свернутым журналом, и насмешливо окинул её взглядом: — Богатые кланы – богатые болячки. Смотри не сварись тут с нами, ледышка. — Идите садитесь, мы притащили рецепт настоящего окинавского тако-риса, Панда почти закончил! Ризе прошла к свободному креслу, чувствуя, как кондиционер приятно охлаждает влажную кожу. Суета вернувшихся с миссии старшекурсников, запах экзотических специй и громкий треп Хакари обволакивали её, создавая плотный, безопасный кокон. — Хорошо ты его отделала, — подметила Маки, оторвавшись от своего занятия и кивнув на Оккоцу. Уголок её губ едва заметно дрогнул в острой усмешке. — Для первого раза он был неплох, — хмыкнула Ризе, ловко словив газировку в жестяной банке, которую кинула ей Наоми. Ризе не знала как себя вести с этой девушкой после их давнего странного разговора, поэтому ловко переключилась с Сато на Маки. — Вот, научился падать в траву. Юта смущенно потер шею, но, перехватив взгляд Ризе, слабо улыбнулся. Его хорошенько избили, но впервые за долгое время он почувствовал под ногами твердую землю. — Садись, жертва рукопашного боя, — Панда всучил Юте большую порцию щедро политую острым соусом. — Тебе нужно восстанавливать массу. Иначе в следующем году Зенин сломает тебя пополам. Смех, стук посуды и тепло горячей еды постепенно вытесняли из костей Ризе остатки усталости. Тоге, сидевший напротив, так и не посмотрел ей в глаза, сосредоточенно ковыряясь в своей порции, но впервые за эти дни Ризе почувствовала, что, кажется, всё не так уж и непоправимо. Но пряная идиллия окинавского ужина с треском разбилась всего через двадцать минут. Ровно в тот момент, когда тяжелая входная дверь общежития с пушечным грохотом распахнулась настежь, впустив в прохладную гостиную порыв горячего вечернего воздуха и Сатору Годжо собственной, невыносимо яркой персоной. Он выглядел возмутительно бодрым, свежим и сияющим для человека, который, по мрачным слухам, последние трое суток без сна мотался по закрытым заседаниям консервативной верхушки, отбивая право Ризе на жизнь. — Какая чудесная, домашняя атмосфера! А почему мои дорогие, любимые студенты всё еще тухнут здесь, когда на улице разворачивается такое событие? — Сатору широким шагом пересек комнату, абсолютно проигнорировав возмущенный, почти ультразвуковой вопль Кирары, на чью открытую сумку с сувенирами он только что безжалостно наступил. Он остановился посреди гостиной и театрально помахал перед лицами опешивших студентов пестрым веером из глянцевых флаеров. — Ежегодный фестиваль светлячков в парке Кугаяма! Сегодня пик их активности, и Годжо-сенсей угощает! — Сенсей, мы только поели, — мрачно отозвалась Маки, со стуком отставляя на столик пустую пиалу. — И на улице такая омерзительная влажность, что можно жабрами дышать. Мы там сваримся заживо. — Никаких унылых отговорок, Зенин! — Сатору звонко хлопнул в ладоши, звук хлестнул по ушам, и первокурсники почти синхронно, обреченно выдохнули. Все в этой комнате прекрасно понимали: спорить с воодушевленным Годжо – себе дороже. Легче согласиться, чем выслушивать его часовые лекции. — Юность скоротечна! Вы все либо сутками торчите на пыльном полигоне, разбивая друг другу лица, либо режете уродливых проклятий в сырых подвалах. Марш окультуриваться и социализироваться! Хакари, Кирара, Наоми – за старших оставляю вас. Головой отвечаете, чтобы никто не взорвал колледж. Разочарованные, сытые и откровенно недовольные первогодки медленно, как на эшафот, потянулись из спасительной прохлады общей гостиной, разбредаясь по своим комнатам переодеваться. Спустя час вся компания первого курса, сменившая мрачную темную форму на легкую, светлую повседневную одежду, стояла у главного входа в парковую зону Кугаяма. Народу было столько, что, казалось, яблоку негде было упасть. Токио выплеснул в этот парк тысячи людей, спасающихся от каменных джунглей. Девушки в ярких, цветастых юката, с деревянными гэта на ногах, визжащие дети с липкими яблоками в карамели, громко смеющиеся парочки, старики с веерами – все они сливались в единую, шумную реку, текущую вдоль широких аллей, густо украшенных раскачивающимися бумажными фонариками. Маки, недовольно ворчавшая всю дорогу от самого техникума, в итоге первой же сдалась атмосфере праздника и с неожиданным азартом увлеклась палаткой с традиционным вылавливанием золотых рыбок бумажными сачками. Панда, чья густая шерсть в такую жару была настоящим, физическим проклятием, стоически, обливаясь потом, терпел бесцеремонные попытки подвыпивших студентов с ним сфотографироваться, выдавая себя за аниматора в ростовой кукле. Юта же старался держаться как можно ближе к Тоге. Инумаки сегодня казался еще более напряженным и замкнутым, чем обычно: он почти полностью спрятал нижнюю половину лица за высоким воротником легкой ветровки, глухо натянув капюшон и избегая любых контактов с толпой. Наоми, безошибочно считав его состояние, неслышно отделилась от хохочущего Хакари. Она грациозно вклинилась в людской поток чуть впереди Тоге, словно разрезая толпу и создавая для него невидимый, но надежный физический буфер. Инумаки благодарно выдохнул, едва слышно уронив короткое «Тунец», на что Наоми лишь лениво повела плечом, даже не обернувшись, но напряжение в плечах парня заметно спало. Для магов обилие обычных людей всегда означало обилие фоновой, липкой, как паутина, проклятой энергии. Жара и теснота делали толпу раздражительной, уставшей, и мелкие сгустки человеческого негатива витали в густом воздухе над их головами, как невидимая, кусачая мошкара. Ризе шла чуть позади всей компании, глубоко засунув руки в карманы льняных шорт, и старалась дышать ровно, на счет «четыре». Она всеми силами держала внутреннюю силу в стальном капкане контроля, но сенсорный перегруз от тысяч чужих эмоций начинал давить на её виски тупой, нарастающей болью. Сила в позвоночнике ворочалась, недовольная тем, что её заставляют «дышать» этим низкосортным мусором. Ризе честно продержалась рядом с увлеченной Маки ещё минут двадцать. Но когда мимо них, расталкивая прохожих, с пронзительным визгом пронеслась стайка расшалившихся детей, и один из них на всем ходу врезался в бедро Ризе, едва не сбив её с ног и мазнув по коже липкими от сладкой ваты руками, она поняла: лимит её социальной выносливости исчерпан до дна. Сделав один короткий, неуловимый шаг назад, она просто позволила плотному людскому потоку сомкнуться перед ней, навсегда отрезая её от шумной компании первого курса техникума. Ризе круто развернулась и свернула с залитой светом главной аллеи на узкую, совершенно неприметную и плохо освещенную земляную тропинку. Эта стёжка вела круто вниз, вглубь нетронутого леса, прямо к пологим берегам медленной реки. Здесь не было крикливых торговцев, запаха жареного теста и слепящих гирлянд. Только прохладная, чернильная тень высоких деревьев, успокаивающий запах прелого мха, сырой земли и речной воды. Звуки бушующего праздника долетали сюда приглушенно, искаженно, словно Ризе погрузилась на дно глубокого бассейна. Она подошла к самому краю воды, где земля становилась топкой, и с облегченным выдохом прислонилась горячей спиной к шершавому, прохладному стволу огромной старой ивы. Здесь, в низине, у воды, было заметно, спасительно прохладнее. Воздух можно было вдохнуть полной грудью. В густой темноте, прямо над зарослями высоких камышей, начали неуверенно вспыхивать крошечные, мягко пульсирующие неоново-зелёные огоньки. Один. Десять. Сотни. Они бесшумно кружились над зеркально-спокойной гладью реки, отражаясь в ней двойным светом. Тишина и отсутствие людей лечили лучше любого вмешательства Сёко. Сила внутри, до этого сжавшаяся в агрессивный, колючий узел от обилия чужой энергии на фестивале, наконец-то медленно, лениво расслабилась и погрузилась в спячку, сливаясь с позвоночником. Ризе прикрыла воспалённые глаза, откинув голову на кору дерева, и просто слушала, как методично, умиротворяюще стрекочут ночные сверчки в высокой траве. Тихий звук сломавшейся под чьей-то подошвой сухой ветки всего в паре метров от неё заставил Ризе приоткрыть один глаз. Однако, затем она сразу же закрыла его. Она не сдвинулась с места. Её рука даже не дрогнула и не потянулась к спрятанному под свободной кофтой оружию. Она не чувствовала угрозы. Она слишком хорошо запомнила этот тяжеловатый, чуть сбитый и неуверенный шаг ещё там, на вытоптанной земле тренировочного полигона. На бледном лбу Юты блестела испарина, темные волосы прилипли к вискам, а в руках он крепко, до побелевших костяшек сжимал две пузатые стеклянные бутылочки с ледяным рамунэ. Внутри толстого прозрачного стекла тихо, мелодично звякали стеклянные шарики-пробки, аккомпанируя стрекотанию ночных насекомых. — Маки-сан сказала, что ты сбежала, потому что у тебя аллергия на счастливых людей и сладкую вату, — негромко произнес он, делая осторожный шаг ближе к спасительной тени ивы. — Передай Зенин, что она слишком много болтает, — хмыкнула Ризе, даже не утруждая себя тем, открыть глаза. — Чего притащился, Оккоцу? Тебя же там Тоге потеряет в толпе, а Панда потом с меня шкуру спустит. Юта не ответил на колкость. Он молча, неловко переступая по корням дерева, подошел вплотную и протянул ей одну из запотевших бутылок. Ледяной конденсат крупными каплями стекал по стеклу, падая ему прямо на сбитые пальцы. — Подумал, ты захочешь пить. Там, на аллее... совсем дышать нечем. Люди как в консервной банке. Ризе медленно, неохотно приоткрыла глаза. Юта смотрел на неё сверху вниз без своей привычной, извиняющейся, виноватой полуулыбки. Он смотрел просто, прямо и как-то умиротворяющее спокойно. В тусклом, рассеянном свете, с трудом пробивающемся сквозь густые плакучие ветви, и в мягком мерцании сотен светлячков его разбитая сегодня на полигоне губа казалась почти чёрной. Она помедлила секунду, взвешивая в голове варианты: прогнать его или принять. Жажда взяла своё. Она вытащила руку из кармана и забрала холодную бутылку. Мокрое стекло контрастно обожгло горячую ладонь. Ризе одним резким движением большого пальца вдавила стеклянный шарик глубоко внутрь горлышка. В ночной тишине раздался звонкий, стеклянный хлопок и агрессивное шипение рвущейся наружу газировки. — Спасибо, — сухо, но без привычного ядовитого сарказма бросила она, делая первый глоток. Лимонад оказался колким, сводящим зубы и обжигающе ледяным. То, что нужно. Они стояли рядом в чернильной тени старой ивы, не нарушая тишины. Юта ссутулился, опираясь плечом о ствол дерева рядом с ней, и завороженно, почти по-детски заинтересованно наблюдал за движениями живых фонариков. — В тот день... в классе, — внезапно, без всякого вступления заговорил Юта. Его голос прозвучал тихо, надтреснуто, но отчетливо в стрекочущей тишине леса. — Когда ты начала кашлять... этими проклятыми цветами. И когда та едкая слизь покрыла парты, а ты не могла сделать вдох… Ризе инстинктивно напряглась всем телом, словно ожидая физического удара. Мышцы окаменели, пальцы до побеления костяшек впились в мокрую стеклянную бутылку. Ну вот, началось. Затишье кончилось. Сейчас он, наконец, скажет то, что крутится у всех на языке с самого первого дня. Назовет её угрозой. Бомбой. Тварью. Юта ссутулился ещё сильнее, словно пытаясь спрятаться в собственных плечах, и начал нервно теребить влажный край своего короткого рукава. Он всё-таки заставил себя повернуть к ней голову, но прямого взгляда не выдержал – смотрел куда-то на уровень её напряженных плеч. — Мне было очень страшно, Ризе. Правда, — слова давались ему тяжело, он словно выталкивал их из легких вместе с воздухом. — У меня руки тряслись так, что я не мог нормально дышать. Рика... Рика билась и орала в моей голове до тошноты. Она требовала вырваться, разорвать то, что сидит внутри тебя на куски, потому что она чувствовала смертельную угрозу для нас обоих. Это было... неописуемо жутко… Слова били под дых своей прямотой. Ризе горько усмехнулась, отворачиваясь от него к реке. Неоновые светлячки отражались в её непроницаемо-голубых глазах холодными искрами. Механизм защиты сработал мгновенно. — Я знаю, Юта. Я монстр, который ходит по самому краю, и однажды я оступлюсь. Тебе совершенно не обязательно озвучивать вслух то, что и так очевидно каждому идиоту в этом техникуме. Можешь возвращаться к остальным на аллею, твой благородный долг по проверке моего текущего психоза на сегодня успешно вып… — Но я не мог тебя бросить, — неожиданно жёстко перебил он её. Юта сделал полшага к ней, сокращая дистанцию, но всё еще оставляя ей пространство. Бутылка в его руке опасно звякнула. Заготовленные ядовитые слова застряли у Ризе в саднящем горле, превратившись в ком. Она резко повернулась к нему, готовая огрызнуться, выпустить все свои шипы, привычно защититься агрессией... но вся её выстроенная враждебность с хрустом разбилась вдребезги о его лицо. В темных, лихорадочно блестящих глазах Оккоцу, освещенных лишь бледным светом луны и светлячков, не было ни единой капли осуждения. Ни страха перед ней. Ни брезгливости. — Мне было страшно, — упрямо повторил он почти шёпотом, виновато опуская лохматую голову и глядя на свои потрепанные кроссовки. — Но мысль о том, чтобы разжать пальцы, отпустить твои руки и оставить тебя одну захлебываться всем этим ужасом на полу класса... эта мысль была страшнее гнева Рики. Страшнее смерти. Ризе, как завороженная, смотрела на парня перед собой. На его сбитые в кровь на её же вечерней тренировке костяшки. На желтеющий синяк на скуле. На его нелепую сутулость. Впервые за все эти долгие, изматывающие, сводящие с ума недели постоянного контроля ей не захотелось ощетиниваться. Ей не захотелось бить наотмашь словами или кулаками. Ей не нужно было доказывать ему свою опасность, чтобы держать на расстоянии, или прятать свой липкий страх перед собственной силой. Он видел самое худшее. Он видел самое уродливое, больное и темное, что в ней было. Рика кричала ему об опасности. И всё равно он стоял прямо здесь, в этой непроглядной темноте, принеся ей холодную газировку, чтобы она не мучилась от жажды. Ризе медленно, со свистом выдохнула застоявшийся в легких воздух. Невидимая стальная пружина внутри, сдавливавшая её ребра и ломавшая кости ещё с ночи в ледяном морге, внезапно, со щелчком дала слабину. Она сделала ещё один долгий глоток газировки, прикрыла глаза и позволила себе просто расслабиться в присутствии Оккоцу, опустив напряжённые плечи. — Если в следующий раз ты всё-таки послушаешь свою Рику и решишь меня разорвать от греха подальше, — тихо, но абсолютно серьезно произнесла она, глядя прямо в толщу речной воды. — клянусь, я отобью тебе вторую скулу, Оккоцу. И без всякой проклятой энергии. Юта слабо, неуверенно, но искренне и светло улыбнулся, пряча свободную руку в бездонный карман шорт. Стеклянный шарик в его полупустой бутылке тихо, ободряюще звякнул. — Договорились, я запомню. Влажный, горячий летний ветер мягко зашелестел в тяжёлых кронах деревьев, принося с реки запах тины и свежести. Чудовищная сила внутри её позвоночника молчала, погрузившись в глубокий сон. Ризе смотрела на мягкий, пульсирующий зелёный свет светлячков над рекой и с такой необходимой, теплой ясностью осознавала одну вещь. Возможно, в этом проклятом мире у неё всё-таки появился кто-то, кто ни за что не отпустит её руку. Даже если эта рука будет по локоть в чужой или собственной крови.