Глава седьмая: “Асфиксия”

There are times when I will need you There are times when you're not around And I am losing my patience I will love her from the grave

“Crystal Castles - Leni”

Ожидание оказалось хуже самой боли. До трех часов ночи Ризе пластом лежала на жесткой кровати в своей комнате общежития, немигающе уставившись в темный потолок. Сёко велела строго соблюдать горизонтальное положение после пункции, и это было единственным предписанием врача, которому измученное тело подчинилось с благодарностью. Любая попытка приподнять голову отзывалась тошнотворной пульсацией в затылке. Время тянулось густой смолой. Ризе вслушивалась в звуки закипающего жизнью техникума, которые постепенно сходили на нет. За стеной затихли шаги Маки. Из окна внутреннего двора перестали доноситься звонкий голос Сатору и неуверенные ответы Оккоцу – Годжо наконец-то закончил гонять новенького после вечерней практики и отпустил его спать. Когда стрелки настенных часов перевалили за три, здание окончательно вымерло. Ризе заставила себя сесть, сцепив зубы от прострела в пояснице. Глаза нещадно жгло. Из-за чудовищного скачка внутричерепного давления и дневной борьбы с паразитом сосуды полопались, а маскирующие линзы к ночи начали ощущаться как битое стекло под веками. Ей пришлось вытащить пересохший пластик, чтобы не ослепнуть от воспаления. Риск казался минимальным – в три часа ночи коридоры техникума обычно мертвы. Накинув любимую серо-синюю кофту, она выскользнула за дверь. Глубокая ночь накрыла Токийский техникум удушливым саваном. Древние деревянные корпуса погрузились в звенящую тишину, которую нарушало лишь стрекотание цикад да монотонный стук капель из незакрытого крана где-то на первом этаже. Ризе бесшумно скользила вдоль темной галереи. Каждое её движение было выверено, каждая постановка стопы – мягкой, как у кошки, несмотря на то, что спина горела огнем. Последствия утренней пункции никуда не делись: стоило неосторожно повернуть корпус, и в поясницу словно вбивали раскаленный гвоздь. Но чистый адреналин сейчас глушил боль лучше любого морфина. До рассвета оставалось несколько часов. Она свернула в медицинское крыло, погруженное в непроглядный мрак. Лунный свет, пробивающийся сквозь высокие решетчатые окна, расчертил дощатый пол бледными, хирургически ровными квадратами. Воздух здесь был ощутимо холоднее, с въевшимся запахом спирта. Дверь в лазарет находилась всего в десяти шагах. Ризе замерла, сливаясь с густой тенью от несущей колонны, прислушалась к пульсу здания и бесшумно потянулась в карман за тонкой металлической отмычкой. — Годжо-сан?.. Тихий шепот разрезал тишину хлестче удара хлыста. Мышцы Ризе сработали на вбитых годами рефлексах. Она резко обернулась, всем телом уходя в боевую стойку и едва подавив инстинктивный выброс энергии. Пальцы в кармане до хруста сжали металл отмычки, готовясь всадить её в горло противнику. В нескольких метрах от неё, у края бледного лунного квадрата, стоял Юта Оккоцу. Помятая пижама висела на нем мешком. Босой, он судорожно обхватил себя за плечи худыми руками, словно замерзал насмерть. Под глазами залегли такие чёрные, провальные тени, что он казался восставшим мертвецом. Бессонница и хронический ужас выгнали его из пустой комнаты, заставив бесцельно блуждать по лабиринтам нового, пугающего мира. Они замерли. Взгляд Юты, изначально просто затравленный, вдруг сфокусировался на её лице. Лунный свет высветил её обнаженные глаза – без линз, выдающие её истинный, чудовищный резерв. И слишком отличающиеся от тех, что были в классе. Пространство в коридоре мгновенно треснуло. Воздух стал плотным, как желе. Ризе физически ощутила, как из теней за спиной парня начала бесшумно и неумолимо подниматься гигантская масса. Рика. Тогда, в заброшенном парке, тварь внутри позвоночника Ризе спала глухим сном, надежно запечатанная глубоко в тканях, и никак не отреагировала на присутствие Особого Уровня. Но сейчас всё было иначе. После того как игла Сёко грубо вскрыла спинномозговой канал, нарушив барьер, паразит оказался обнажен и гиперчувствителен. Почувствовав запах чужой смерти, тварь яростно дернулась, отвечая на угрозу агрессивным внутренним спазмом. Оккоцу сделал нерешительный, шаткий шаг назад. Он сглотнул так громко, что в ночной тишине звук разнесся эхом. — Это... это ведь была ты, — прошептал он. Его голос сорвался, пропитанный ужасом перед тем, что смотрело на него из темноты. — В том парке. Рика тогда сказала.. Он не успел договорить. Ризе преодолела разделяющие их метры одним смазанным рывком, полностью игнорируя прострел боли в спине. Её жесткая ладонь намертво впечаталась в рот Оккоцу, обрывая звук, а вторая рука с силой вжала его худую грудную клетку в деревянную стену. Затылок Юты глухо стукнулся о доски. Над ними угрожающе зашипел сгущающийся мрак – Рика мгновенно отреагировала на нападение, её когтистые тени потянулись к шее девушки. Но Ризе лишь сильнее вдавила Оккоцу в стену, приблизив своё лицо вплотную к его побелевшему лицу. Её нечеловеческие глаза сейчас смотрели прямо в его расширенные от паники зрачки. Встретившись с обнаженным, лишенным печатей взглядом Четырех Глаз, пространство вокруг Юты болезненно исказилось. Это был прямой, сфокусированный сглаз, мгновенно заражающий саму структуру проклятой энергии хаосом. Щупальца Рики, готовые сомкнуться на горле Ризе, внезапно пошли рваной рябью, их плотность дала критический сбой, а агрессивный поток энергии Королевы Проклятий на долю секунды захлебнулся сам в себе, дестабилизированный чудовищным зрительным контактом. Расплата настигла Ризе без промедления: в её собственных глазах с мерзким треском полопались капилляры, заливая белки горячей кровью, а в основание черепа словно вбили ржавый, раскаленный гвоздь.Одна из способностей Четырёх Глаз. Прямой, сфокусированный зрительный контакт (если Ризе снимет повязку или очки) способен на доли секунды сбить чужой поток энергии. Её взгляд буквально «заражает» проклятую энергию противника хаосом, заставляя чужую технику дать осечку, сработать с опозданием или ударить по самому владельцу. Это сильнейший козырь в ближнем бою, но его использование всегда вызывает у Ризе острую мигрень и лопающиеся капилляры в глазах. — Заткнись, — выдохнула она прямо ему в лицо, едва шевеля челюстями, и зажмурилась едва сдерживаясь чтобы не застонать от боли. Голос был тише шелеста листьев, но холоднее жидкого азота. — Одно слово, Оккоцу. Только один звук, и проснутся все. Понял меня? Юта судорожно, рвано закивал. Его глаза блестели от паники, а худая грудная клетка тяжело вздымалась под жесткой рукой Ризе, словно у пойманной птицы. Но Рика так не считала. Темная масса отошла от Сглаза и вновь сгустилась над ними, приобретая искаженные очертания чудовищной пасти и когтистых лап. Воздух мгновенно пропитался удушливым запахом гниющей плоти. Холодные, склизкие щупальца проклятой энергии змеями скользнули по лодыжкам Ризе, готовые сомкнуться и разорвать обидчицу пополам. Позвоночник Ризе отозвался обжигающей вспышкой агонии – её собственный паразит бился в истерике, требуя выпустить его для защиты территории. Девушка стиснула зубы так, что на языке выступила медь. Если они сцепятся здесь, от медицинского крыла (и от самой Ризе в её нынешнем плачевном состоянии) не останется даже пепла. А Сатору будет стоять в этом коридоре через три секунды. — Успокой её, — процедила Ризе, чуть ослабляя хватку на лице Оккоцу, чтобы он мог говорить, но не отпуская его грудной клетки. — Прямо сейчас. — Р-рика... не надо... — еле слышно, сдавленно выдавил Юта, дрожа всем телом. — Не надо, Рика. Она... она не причинит мне зла. Всё х-хорошо. Тьма над ними угрожающе, утробно заклокотала. Щупальца нехотя, миллиметр за миллиметром, отползли от ног девушки, растворяясь в тенях коридора. Но давящее ощущение чужого присутствия никуда не исчезло. Рика не ушла. Она наблюдала. Ризе медленно, демонстрируя отсутствие угрозы, убрала руку с лица парня и сделала шаг назад. Поясницу тут же скрутило жестоким спазмом, в глазах потемнело. Тело всё же предало её. Левая нога подкосилась, и Ризе тяжело оперлась плечом о стену, сквозь сжатые челюсти со свистом втянув воздух. Юта инстинктивно дёрнулся вперед, чтобы поддержать её, но вовремя остановился, помня о Рике. — Слушай меня очень внимательно, новенький, — её голос звучал неожиданно ровно, скрывая затапливающую тело физическую боль. — То, что ты видел в парке, и то, что ты видишь сейчас – этого не было. Ты понял? Юта сглотнул, не отрывая взгляда от её неестественных глаз, в которых сейчас клубилась тьма. — П-почему? — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык. В его голосе звучало отчаянное непонимание. Ризе криво усмехнулась, не поднимая головы. — Потому что мы с тобой в одной лодке, Оккоцу. Ты носишь в себе бомбу, которую все здесь боятся. Я тоже, — она чуть наклонилась вперед, и в её голосе зазвучала сталь. — Разница лишь в том, что о твоей Рике верхушка знает и пытается использовать. А моя тайна стоит мне жизни. Если Старейшины узнают, что именно сидит в моем позвоночнике, они это уничтожат. А вместе с этим и меня саму. Эта предельно жесткая, откровенная правда сработала лучше любых физических угроз. Слово «уничтожат» стало для Юты неожиданным триггером. Он сам жил с отложенным смертным приговором. Он знал, что такое быть монстром, которого верхушка хочет стереть с лица земли. Оккоцу всё еще был до одури напуган её глазами и тем, как она только что впечатала его в стену. Но эта извращенная параллель между ними сковала его. Юта просто не мог стать тем, по чьей вине казнят другого человека. Только не он. — Я... я ничего не скажу, — тихо, но совершенно твердо произнес он. — Обещаю. Ризе задержала на нем долгий, сканирующий взгляд алых глаз. Она искала ложь, но видела только измученного подростка, чье доброе сердце было его главной слабостью. Её пальцы, сжимавшие отмычку, мелко и бесконтрольно дрожали от отката адреналина. С такими руками возиться со сложным замком металлической двери морга придётся минут десять, у неё их не было. А спуск по крутой лестнице на цокольный этаж, где находилась лаборатория и морг Сёко, сейчас казался восхождением на Эверест. Одиночка внутри вопила прогнать мальчишку, но здравый смысл взял верх. — Хорошо, — хрипло выдохнула она, с усилием выравнивая дыхание. — Я верю тебе. И именно поэтому ты сейчас пойдешь туда со мной. Она кивнула в сторону темного пролета лестницы, ведущей в подвал. Юта непонимающе моргнул, всё еще обнимая себя за плечи. — Я? Куда? Зачем?... — Меньше вопросов, — поморщилась Ризе. — Во-первых, мне нужна страховка на случай, если я отключусь от болевого шока посреди этого подвала. Во-вторых... — она мрачно усмехнулась. — Ты – мое идеальное алиби. Оккоцу растерянно нахмурился, делая инстинктивный шаг назад. — Я не пойду. Это... это нарушение правил. Иёйри-сан... — Если Иёйри застукает меня здесь одну посреди ночи со взломанным шкафом, мне конец, — давящим тоном перебила Ризе, отлепляясь от стены и делая первый мучительный шаг к лестнице. — Но если она найдет нас двоих... Я просто заботливая однокурсница, которая поймала в коридоре блуждающего новенького с панической атакой и привела к врачу за сильным снотворным. Учитывая твой видок, Оккоцу, в это поверит кто угодно. Она остановилась у края ступеней, опуская голову. Её лицо было серым от боли. — И в-третьих, — она обернулась, глядя не на Юту, а на густую тень у его босых ног. — Твоя Рика чувствует чужую проклятую энергию лучше любого локатора. Если Годжо или кто-то еще окажется в радиусе ста метров от цокольного этажа, Рика почует их до того, как я услышу шаги. Ты – мой радар, Юта. Она начала спускаться во мрак лестничного пролета, не дожидаясь ответа однокурсника. Медленно, тяжело, цепляясь побелевшими пальцами за перила. Юта остался стоять наверху. Его трясло. Вся его суть кричала о том, что нужно развернуться и уйти в свою комнату. Она манипулировала им, втягивала во что-то грязное и опасное. И он мог просто сбежать. Но он смотрел на то, как эта жуткая девчонка едва передвигает ноги, понимая, что если она действительно потеряет сознание там, внизу, и её найдут – её казнят. Как казнили бы его. Его патологическое чувство вины и неспособность пройти мимо чужой боли сомкнули капкан. Тихо выдохнув, Оккоцу на негнущихся ногах, шлепая босыми ступнями по холодному дереву, начал спускаться следом за ней. Массивная металическая дверь в лабораторию и морг находилась в самом конце узкого, забетонированного коридора цокольного этажа. Ризе подошла к ней и достала из кармана отмычку. Юта замер в паре метров позади, тревожно оглядываясь. Она неуклюже вставила тонкий металл в замочную скважину, пытаясь провернуть под нужным углом. Руки дрожали так сильно, что отмычка противно, громко лязгала о края механизма, а взгляд залило кроваво-красным, убивая весь обзор. Ризе сцепила зубы, пытаясь поймать пины внутри замка, но спазм в спине отдавал в плечи, сбивая моторику. Минута. Вторая. Тишина подвала давила на уши. Юта переминался с ноги на ногу, чувствуя, как ледяной бетон морозит ступни. Он видел, как по бледному лицу Ризе катятся крупные капли пота, как она до крови закусывает губу, борясь с непослушными руками. Монстр, который пару минут назад вжимал его в стену, сейчас был жалок и беспомощен перед куском железа. — Сука... — едва слышно, сквозь зубы выдохнула Ризе, когда отмычка в очередной раз соскользнула. — М-может... не стоит? — неуверенно прошептал Юта. — Если тебе так больно... — Заткнись и слушай, нет ли шагов, — огрызнулась она, упираясь лбом в холодную дверь, чтобы хоть как-то зафиксировать положение тела. Только на четвертой минуте мучительной возни, когда пальцы Ризе уже начало сводить судорогой от напряжения, она поняла, что времени больше нет. Она зажмурилась, ненавидя собственную слабость. Ненавидя то, что ей приходится полагаться на кого-то другого. Дрожащей рукой она бросила отмычку Юте и парень неловко поймал инструмент. — Открывай. Юта уставился на тонкий кусок металла так, словно это была ядовитая змея. — Я... я не умею. Ризе, это уже преступление, если нас поймают... — Открывай, мать твою! — прошипела она, и в её голосе скользнула та уродливая манипуляция, которой она слишком часто пользовалась этой ночью. Она давила на его слабость, на его неспособность отказать раненому. — Я буду говорить, что делать. Вставляй до упора. Нащупай первый пин. Юта сглотнул тошноту. Сжав отмычку, он почувствовал себя грязным инструментом в чужих руках, но не смел возразить. Он подошел к замку, подчиняясь её рваным командам. — Чуть выше. Плавно. Теперь нажми. Оккоцу ломал чужую собственность, преступал черту нормальной жизни просто потому, что эта сломанная девчонка приказала ему. И этот больной симбиоз пугал его не меньше Рики. Спустя пару минут упорной борьбы, дверь тихо скрипнула. Юта тяжело навалился на ручку, толкая дверь плечом, и вместе с спертым воздухом морга вошел внутрь. Девушка зашла следом. Тяжелая металлическая дверь глухо, с герметичным чавканьем захлопнулась за спиной Ризе, отрезая их от спасительной тишины коридора. Внутри было темно, холодно и до одури стерильно. Чернильную темноту нарушал лишь узкий луч фонарика на телефоне Ризе. В его тусклом свете блестели хромированные поверхности секционных столов и ровный ряд массивных дверец холодильных камер морга. Ризе сделала пару неуверенных шагов и тяжело, всем весом навалилась на край металлического стола. Металл холодил горячую кожу сквозь кофту, принося жалкую иллюзию облегчения. Каждый вдох давался ей с надрывным хрипом. Юта замер у двери, стараясь занимать как можно меньше места. Тень у его ног нервно пульсировала, реагируя на концентрацию остаточной проклятой энергии в воздухе – морг техникума был пропитан болью и предсмертным ужасом тех, кого привозили сюда после неудачных миссий, в черных мешках. — Шкаф, — сипло выдохнула Ризе, не поднимая головы и вцепившись побелевшими пальцами в край стола. — Вон там, у правой стены. Застекленный. Вторая полка сверху. Толстая книга с красным корешком. Оккоцу проследил за её взглядом. В углу действительно высился массивный медицинский шкаф. Юта сглотнул. Он осторожно обогнул каталку и подошел к массивному медицинскому шкафу. Он протянул руку к створкам, но тут же одернул её с тихим шипением: на стекле, прямо на стыке дверец, угрожающе вспыхнула сложная, переплетенная вязь барьерной печати. Она пульсировала обжигающе-чистым, белым светом Обратной техники Сёко. — Здесь барьер, — сдавленно шепнул он, оглядываясь на нее с какой-то отчаянной надеждой, что на этом всё закончится. — Обычной силой не пробить. Рика может сорвать его, но это вызовет отдачу… — Отойди, — перебила Ризе. Превозмогая боль в истерзанной пункцией спине, она оттолкнулась от стола. Каждый шаг давался с трудом, но разум оставался холодным. Встав перед шкафом, она вперила в светящуюся печать свой обнаженный, лишенный линз взгляд. Четыре Глаза мгновенно препарировали структуру чужой магии. Защита Сёко была виртуозной, хирургически точной, но Ризе искала не силу. Она искала смерть. И спустя секунду она увидела её: тончайшую, пульсирующую багровую трещину в самом центре рунического узла. Точку неизбежного распада. Ризе поднесла дрожащую руку к лицу и без колебаний прокусила подушечку указательного пальца до крови. Тварь в её позвоночнике жадно отозвалась, выплеснув в ранку микроскопическую, но концентрированную дозу токсичной энергии. Кровь на пальце потемнела, приобретая плотность смолы. — Что ты делаешь? — выдохнул Оккоцу, чувствуя, как воздух вокруг них стремительно протухает. Не отвечая, Ризе вдавила окровавленный палец точно в багровую брешь барьера. Идеально чистая, исцеляющая энергия Сёко попыталась сжечь вторжение, но гниль Ризе оказалась агрессивнее. Токсичный заряд сработал как некроз. Защитная вязь на стекле с тихим шипением почернела, свернулась по краям, как сожженная бумага, и безвольно осыпалась на кафель серым пеплом. Стеклянная створка беспрепятственно приоткрылась. Ризе опустила окровавленную руку, тяжело дыша и отошла обратно к столу. — Бери книгу, Оккоцу, — хрипло скомандовала она. — У нас мало времени. На второй полке, между серыми папками с медкартами, действительно стояла она. Темно-красный, потрепанный корешок без надписей. Юта протянул руку и вытащил её. Книга оказалась неожиданно тяжелой. Следом он аккуратно захлопнул дверцу шкафа, чтобы стекло не звякнуло. На белом больничном кафеле осталась лишь небольшая горстка серого, мертвенного пепла – всё, что осталось от безупречной исцеляющей печати. — Взял, — шепотом отозвался Юта, прижимая находку к груди, словно щит. — Что теп... Слова замерли на губах. Воздух в морге внезапно стал вязким, как ледяной кисель. Тень у ног Юты взметнулась по стене черным пятном, издавая вибрирующий рык, от которого задрожали стеклянные колбы. Рика не атаковала. Она реагировала на чужеродное давление, которое только что накрыло цокольный этаж. А секундой позже до них долетел звук. В абсолютной тишине подвала, эхом отдаваясь от бетонных стен, послышался гулкий, размеренный стук каблуков. Кто-то уверенно спускался по лестнице в лабораторию. Сердце Ризе пропустило удар. Если это Сатору, он почувствует их проклятую энергию даже сквозь свинцовые стены. Она дернулась, пытаясь отлепиться от стола и метнуться в слепую зону за стеллажами, но это стало фатальной ошибкой. Позвоночник вспыхнул такой ослепительной болью, что реальность мигнула. Ноги окончательно отказали. Девушка начала оседать на холодный кафель, судорожно глотая ртом воздух, чтобы не закричать. Юта оказался рядом быстрее, чем успел подумать. Книга с красным корешком с глухим стуком упала на пол. Он подхватил Ризе под мышки, не дав ей рухнуть. Она была пугающе легкой, но дрожала так крупно, что эта дрожь передалась и ему. Рика за его спиной угрожающе вздулась, готовая атаковать дверь, за которой приближалась угроза, но Юта мысленно, с отчаянной силой вдавил проклятие обратно в свою тень. «Спрячься. Пожалуйста, спрячься!», — в ужасе мысленно просил он. Шаги были уже в коридоре. Секунд двадцать до того, как массивная ручка повернется. Взгляд Оккоцу заметался по лаборатории и намертво прикипел к ровному ряду металлических дверец морга у противоположной стены. — Туда, — шепнул он сорванным голосом. Не дожидаясь ответа Ризе, которая сейчас едва находилась в сознании от болевого шока, Юта практически поволок её к холодильникам. Его босые ноги скользили по кафелю. Дотянувшись до нижней дверцы в крайнем ряду, он рванул на себя тяжелую стальную ручку. На них дохнуло концентрированным запахом льда, дезинфектора и мертвой плоти. Камера была пуста. Выдвижной стальной поддон тускло блеснул в темноте. — Прости, — еле слышно выдохнул Юта. Он неловко, но быстро затолкнул Ризе внутрь узкого пенала. Девушка глухо зашипела сквозь стиснутые зубы, когда её раненая спина соприкоснулась с ледяным металлом поддона. Не теряя ни доли секунды, Юта поднял с пола выпавшую книгу, швырнул её ей в ноги и залез в камеру сам, сжимаясь в комок. Пространства было катастрофически мало. Оно было рассчитано на один труп, а не на двух живых подростков. Оккоцу пришлось практически лечь на неё сверху, упираясь локтями и коленями в стальные стенки, чтобы не раздавить её своим весом. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. Он потянулся назад и потянул дверцу на себя. Глухой лязг металлической задвижки камеры совпал со скрипом открывающейся входной двери лазарета. В последнюю секунду он успел потушить фонарик на телефоне, который Ризе сжимала ослабевшими руками. Внутри стального гроба мгновенно, по щелчку, воцарилась абсолютная тьма – такая густая, что казалась осязаемой. Температура здесь искусственно поддерживалась чуть выше нуля. Первый же судорожный вдох выбил из легких весь кислород, оцарапав гортань ледяной крошкой. Юта замер. Его сердце колотилось где-то в горле с такой дикой силой, что казалось, оно сейчас проломит его собственные ребра и ударится о грудную клетку Ризе. Из-за тесноты поддона он был вынужден вплотную прижиматься к ней: его бедра сковывали её ноги, а лицо находилось в жалких миллиметрах от её лица. В этой кромешной темноте они дышали одним ледяным воздухом на двоих. И для Ризе в эту секунду реальность дала трещину. Как только спасительный свет фонарика погас, а чужое, тяжелое мужское тело намертво придавило её к ребристой стали, морг техникума перестал существовать. Мозг, отравленный болью от недавней пункции и зашкаливающим адреналином, совершил жестокую подмену. Едкий запах формалина вдруг мутировал, смешиваясь с тошнотворным фантомным смрадом перегара и дешёвого табака. Тяжесть щуплого Юты исказилась, превратившись в неподъемный вес ублюдка, что полгода назад вжимал её в шершавый асфальт подворотни, грубо шаря потными руками по её телу. «Нет. Нет-нет-нет...» Личные границы, та бетонная стена, которую она месяцами выстраивала из агрессии, язвительности и льда, просто снесло взрывной волной вынужденной близости. Чужое, горячее дыхание на её обмороженной щеке вызвало приступ тошноты. Ризе попыталась дёрнуться, но не смогла. Она была заперта. Зажата в тиски. Катастрофически беспомощна под чужим телом. Снова. Паническая атака раздробила ей позвоночник. Горло скрутило мертвым спазмом, перекрывая доступ к кислороду. Ризе забилась на стальном поддоне в коротких, судорожных конвульсиях выброшенной на берег рыбы. Всё внутри неё ревело от разрывающего внутренности ужаса. Её ледяные руки, не подчиняясь разуму, инстинктивно метнулись вверх, упираясь в грудь Юты. Её пальцы скрючились, и короткие ногти с остервенением обезумевшего зверя распороли тонкую ткань его больничной пижамы, впиваясь глубоко в живую плоть. Юта захлебнулся вдохом от острой боли в ключицах, но по-настоящему его парализовало не это. В этой слепой, ледяной пустоте он каждой клеткой кожи почувствовал её разрушительную панику. Он слышал её прерывистые, задушенные хрипы, граничащие со скулежом. Ризе трясло так крупно и хаотично, словно через её тело прямо сейчас пропускали высоковольтный разряд. И с ледяным ужасом Оккоцу осознал: она отбивалась не от фантомного врага за дверью морга. Она в истерике отбивалась от него. От его нависшего тела. От удушливости его близости. Для неё в эту секунду он стал чудовищем похуже Рики. Юте захотелось отшатнуться, сжаться в комок, провалиться сквозь землю, умолять о прощении, но места не было. Одно лишнее, неверное движение – и сталь холодильника предательски заскрежещет, выдавая их с головой тому, кто прямо сейчас стоял снаружи. Оккоцу оставалось только до скрежета стиснуть зубы, покорно терпя, как её ногти раздирают ему плечи в кровь, и исступленно молиться всем богам, чтобы она не сорвалась на крик. Снаружи, сквозь толстую звукоизоляцию дверцы, послышались спокойные шаги. Человек щелкнул выключателем и в морге вспыхнул флуоресцентный свет, просачиваются сквозь стыки морозильной камеры. Подошвы дорогой обуви мягко скрипнули по кафелю прямо возле них. Человек остановился. Затем послышалось копошение и шум открываемой камеры совсем рядом. В морге повисла звенящая тишина, в которой Юта слышал лишь монотонное гудение фреона в трубках да то, как беззвучно плачет Ризе в темноте под ним. Внутри стального гроба разворачивался свой изолированный ад. Ногти Ризе прорвали кожу Юты, пуская по его ключицам горячие струйки крови. Она задыхалась. Тяжелые, грязные воспоминания тянули её на самое дно черного омута, где не было ни морга, ни Юты, ни техникума – только боль, чужой вес, ломающий рёбра, и парализующий ужас жертвы. Она беззвучно, широко открывала рот, как выброшенная на лёд рыба, пытаясь протолкнуть воздух сквозь сведённую спазмом гортань. Её глаза были безумно распахнуты в пустоту, из них безостановочно, горячими дорожками текли слезы, мгновенно остывая на обмороженных щеках. Юта прокусил внутреннюю сторону губы до резкого железистого вкуса, чтобы не издать ни звука. Ему казалось, что он сам сейчас сойдет с ума от той волны токсичной паники, которая исходила от бьющейся под ним девушки. Он должен был дать ей хотя бы миллиметр пространства. Иначе она умрет от остановки сердца прямо здесь, на этом прозекторском поддоне. Стиснув челюсти, Оккоцу до предела напряг всё своё нетренированное, щуплое тело. Он жестко уперся локтями и мысками босых ног в ребристое стальное дно по бокам от неё и, превозвозмогая крупную мышечную дрожь, медленно приподнялся. Всего на три жалких сантиметра. Ледяной металл безжалостно впился в суставы, сдирая кожу, но Юта замер в этой мучительной планке, сняв весь вес своей грудной клетки с её груди. Он не мог заговорить с ней. Не мог протянуть руку и коснуться её влажного лица, чтобы успокоить – любое, даже самое нежное прикосновение сейчас воспринималось бы ею как продолжение акта насилия. Ему оставалось только висеть над ней, истекая кровью на её форму, и позволять ей вымещать на нём эту агонию, служа для неё единственным физическим якорем в реальности. Рика, сжатая до размеров атома в тени под спиной Юты, задрожала мелкой, яростной дрожью. Она чувствовала боль своего мальчика. Проклятие начало слепо ворочаться, едва сдерживая инстинкт броситься сквозь сталь, чтобы разорвать ту, что причиняет ему вред, и заодно уничтожить угрозу снаружи. Юте пришлось обрушить всю свою волю еще и на то, чтобы удержать Рику на цепи. Снаружи послышался тихий скрежет. Человек выкатил метровое тело из соседнего отсека, и загремел по-видимому хирургическими инструментами. — Запись номер сорок два, — раздался приглушенный, безэмоциональный женский голос, сопровождаемый щелчком диктофона. — Приступаю к повторному осмотру тканей проклятия, доставленного со склада. Влажный, хрустящий звук разрываемой плоти и скрежет хирургического расширителя о кость, эхом оттолкнулся от стен. Время растянулось в бесконечную, пыточную резину. Мышцы Юты горели кислотным огнем, связки грозили порваться. Руки ходили ходуном, грозя вот-вот подкоситься и снова обрушить его на Ризе. Девушка под ним начала затихать, но не от успокоения. Её дикие конвульсии сменились мелкой, прерывистой дрожью от истощения. Хватка на его кровоточащих плечах ослабла: Ризе впадала в полуобморочное оцепенение от гипоксииКислородное голодание, когда человек испытывает нехватку кислорода и болевого шока в свежей ране на позвоночнике. Наконец, женщина снаружи закончила монотонно диктовать анатомические данные, методично препарируя мёртвое тело и шаги прозвучали снова. На этот раз – удаляясь. Скрип тяжелой входной двери. Глухой, раскатистый удар металла о косяк. Щелчок замка. Тишина. Юта выждал ещё пятнадцать мучительно долгих секунд, прежде чем его руки окончательно отказали. Он безвольно рухнул на дно поддона рядом с её плечом, судорожно, со свистом втягивая в горящие легкие ледяной воздух. Затем, неловко извернувшись, он с силой толкнул непослушными ногами стальную дверцу камеры изнутри. Она поддалась, с шипением распахнувшись и впуская внутрь спасительный кислород. Ризе вывалилась из холодильника первой, словно сломанная кукла. Не удержавшись на узком крае, она тяжело рухнула на кафельный пол морга прямо на колени и тут же согнулась пополам. Её сотрясал глухой, надрывный кашель, переходящий в болезненные, сухие рвотные позывы. Измученное тело жёстоко избавлялось от переизбытка адреналина, боли в спине и фантомной, омерзительной грязи чужих рук на своей коже. Юта неловко выбрался следом, тяжело дыша и опираясь на холодные шкафы. На плечах его светлой больничной пижамы расплывались два уродливых, темных пятна крови. Он бессильно осел на ледяной кафель в метре от неё, подтянув острые колени к груди, телефон в его руке вновь зажегся приглушённым светом фонарика. Юта молча смотрел, как эта непроницаемая девчонка, что всего пятнадцать минут назад с ледяным спокойствием шантажировала его в коридоре, сейчас захлёбывается собственным, неприглядным ужасом, размазывая по бледному лицу слезы, слюну и чужую кровь. — Не... — хрипло, сорванным, совершенно чужим голосом выдавила Ризе, не поднимая головы и выставляя вперед трясущуюся ладонь в защитном жесте, словно он мог снова на неё броситься. — Не подходи... Юта не сдвинулся с места. Он вжался спиной в кафель стены, убирая руки подальше, чтобы она видела, что он не представляет угрозы. В его груди разливалась тяжёлая, тошнотворная горечь. Сейчас он кристально ясно понял, что их тайны, о которых она говорила в коридоре, были действительно совершенно разными. Его монстр жил у него за спиной и, как умел, защищал его от жестокого мира. Её монстр жил внутри неё, но настоящие чудовища, сломавшие её, были людьми. И эти чудовища оставили шрамы куда глубже, чем проклятия. — Я не трону тебя, — тихо, предельно осторожно произнес Оккоцу. Он старался, чтобы его голос звучал максимально монотонно и бесцветно. — Мы одни, Ризе. Ты в безопасности. Книга с красным корешком валялась на кафеле между ними, как безмолвный свидетель того, какую страшную цену они оба только что заплатили за этот секрет.

***

Ночь за приоткрытым окном казалась бесконечной, удушливой и вязкой. Она сидела на полу своей комнаты, вжавшись здоровой стороной спины в жесткий деревянный каркас кровати. Её била мелкая, непроходящая дрожь – физиологический откат от переохлаждения, болевого шока и панической атаки, сожравшей её в морге. Под её короткими ногтями запеклась кровь Оккоцу Юты. Она медленно, словно в тяжелом трансе, подняла руки в тусклом, желтушном свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь жалюзи. К горлу снова подкатил кислотный ком тошноты, но желудок был пуст – её лишь спазматически передёрнуло. Вытащив из брошенной на колени пачки влажную спиртовую салфетку, Ризе с ожесточением, до красных полос начала оттирать чужую ДНК с кожи. Едкий запах медицинского спирта ударил в нос, снова и снова возвращая её в кромешную тьму лаборатории. Там, в подвале, после того как шаги доктора окончательно стихли в коридоре, они не проронили ни звука. Юта оказался не по годам понятливым. Он не пытался её успокаивать, не бормотал жалких, картонных утешений. И, что самое главное, он не тянул к ней свои дрожащие руки. Он просто молча поднял с ледяного кафеля эту чёртову книгу, положил её на стальной стол рядом с Ризе и отвернулся к стене, ссутулив окровавленные плечи. Он дал ей время. Жалкие, унизительные, но необходимые несколько минут, чтобы она смогла собрать осколки своего раздробленного достоинства, загнать панику обратно за бетонную стену и заставить тело повиноваться. Когда Ризе наконец смогла подняться, цепляясь непослушными пальцами за края секционных столов, они так же беззвучно, как две тени, покинули морг. — То, что произошло там, внутри... — начала она тогда в пустом коридоре, не поднимая на него глаз. Её тон был нарочито ровным, сухим, но Юта наверняка слышал, как надрываются связки, удерживая эту фальшивую интонацию. — Это останется между нами. Как и книга. Как и то что сидит во мне. Оккоцу повернул к ней голову, но смотрел куда-то в пол, словно понимая, что прямой зрительный контакт сейчас равносилен удару. — Я же обещал, — просто и глухо ответил он. Разошлись они у лестницы общежития, больше не взглянув друг на друга. Юта ушел в свою комнату с разорванными в мясо ключицами, а она – с обнаженным, кровоточащим перед ним нервом. Эта гробовая тишина и общее, грязное преступление связали их сейчас крепче любых клятв крови. Ризе судорожно выдохнула, прогоняя фантомное, удушающее ощущение чужого веса на своей груди, и отшвырнула скомканную, розовую от крови салфетку в темноту. Осторожно, будто держа в руках дремлющую бомбу, она положила на колени украденный фолиант. Темно-красный, потрепанный от времени кожаный корешок. Ни названия, ни имени автора. Только въевшийся запах пыли и проклятой энергии. Она провела кончиками саднящих пальцев по плотной обложке. И в ту же секунду тварь в её позвоночнике, до этого утомленная недавней истерикой, слабо и тревожно запульсировала. Это не было болью. Это было тягучее, холодное предвкушение. Паразит реагировал на остаточную энергию, пропитавшую страницы. Оно знало, что там внутри. Ризе до скрипа стиснула зубы, подавляя страх, и решительно раскрыла книгу где-то посередине. Желтоватые страницы были исписаны мелким, почти каллиграфическим почерком. Но это был не медицинский справочник и не личный дневник Иёйри. Это были старые, засекреченные отчеты клана Годжо и верхушки консервативных магов о ритуалах, так или иначе связанных с медициной или видоизменением тел. Её лихорадочный взгляд заметался по строчкам, выхватывая отдельные, рубящие фразы в слабом свете уличного фонаря. «...Объект не подлежит стандартной экзорцистской практике...» «...Симбиоз на глубоком клеточном уровне. Насильственное извлечение проклятого плода неизбежно приведёт к мгновенному летальному исходу носителя ввиду обширного некроза тканей...» «...В случае пробуждения и малейшей потери контроля носителем, рекомендуется немедленная ликвидация через полное уничтожение центральной нервной системы (усекновение головы), с последующим сожжением останков в печати очищения...» Дыхание Ризе со свистом вырвалось сквозь плотно сжатые губы. «Объект». «Ликвидация». Страницы в её руках зашуршали быстрее, она почти рвала их, пока не наткнулась на вложенный между листами сложенный вдвое кусок современной, белой бумаги. Знакомый почерк Сёко на официальном бланке Токийского техникума. Неотправленное, смятое письмо. «Сатору. Анализы дрянь. Времени у нас куда меньше, чем мы рассчитывали, когда ты её притащил. Эта штука адаптируется к её проклятой энергии какими-то ненормальными темпами. Совет Старейшин уже задает вопросы и сует нос в её личное дело. Если старики пронюхают, что именно ты прячешь в техникуме под видом первокурсницы, приказ о казни нарисуют быстрее, чем ты успеешь стянуть повязку с глаз. Я попытаюсь придумать, как вырезать эту дрянь из её спины, пока она не сожрала девчонку изнутри окончательно. А ты пока сиди ровно, улыбайся и не делай глупостей. У меня и без твоих выходок работы по горло, так что не усложняй. И следи за ней. Если она сорвется – я её не сошью.» Ризе оцепенела. Пальцы, сжимавшие тонкий лист бумаги, побелели до хруста суставов. Она никогда не была просто проблемной студенткой. Она была тайным экспериментом, ошибкой природы, которую Годжо Сатору самонадеянно укрывал прямо под носом у Совета магов, рискуя собственной головой и балансом сил. И самое страшное – ни он, ни гениальная Сёко понятия не имели, как её спасти. Они просто тянули время. «А может, спасения никогда и не было?» Эта мысль осела на корне языка горьким привкусом. Ризе глубоко, судорожно вздохнула, заставляя себя отложить письмо в сторону. Слезы высохли. Паника, бившая её последние часы, окончательно выгорела, оставив после себя ледяную пустоту и предельно ясный, заточенный как бритва разум обреченного. У неё была ещё одна цель. То единственное, ради чего она вообще шагнула в этот ад под названием морг. Превозмогая тупую ломоту в мышцах, Ризе дотянулась до брошенной на полу форменной куртки и вытащила из кармана свой потрепанный блокнот. Пролистав измятые страницы, она добралась к зарисованному символу из её бесконечных кошмаров. Сложная, выворачивающая мозг древняя вязь, в которой она смогла перевести только два элемента: «Кровь» и «Связывание». Но последний, самый тяжелый иероглиф постоянно ускользал от её понимания, расплываясь и искажаясь в памяти, словно живой мираж. Она снова придвинула к себе тяжелую архивную книгу. Страницы, испещрённые древними отчетами и схемами клановых барьеров, сливались перед красными, воспаленными глазами. Голова раскалывалась от перенапряжения, виски пульсировали в такт биению сердца. Строчки прыгали. Несколько раз Ризе проваливалась в секундное, тяжелое забытье, клюя носом, но тут же вздрагивала от обжигающей боли в проколотой спине и заставляла себя вчитываться снова. Она методично, с упрямством сравнивала изгибы мертвых линий в фолианте со своим корявым рисунком. Спустя два часа, когда непроглядная тьма за окном начала едва заметно разбавляться серым пеплом рассвета, палец Ризе замер на самом краю пожелтевшей страницы. Вот он. Этот иероглиф оказался скрыт в сносках архивного описания забытого ритуала эпохи Хэйан. Ризе поднесла книгу ближе к лицу и щурясь от рези в глазах и вглядываясь а значение. Она прочла дословный перевод с архаичного диалекта. Её брови медленно, непонимающе сошлись на переносице. «Святилище». Или, в более древней, буквальной трактовке – «Живой Алтарь». Она перевела пустой взгляд на свой лист бумаги. Целиком обрывок фразы из её кошмара складывался в абсурдную конструкцию: «Кровь, связывающая Алтарь». Ризе до хруста сжала переносицу двумя пальцами, пытаясь осмыслить прочитанное. Она ожидала увидеть слова «Проклятие», «Паразит», «Смерть» или «Сосуд». Слова, описывающие болезнь. Но «Алтарь»? Алтарь – это не то, что заражено. Алтарь – это пассивный, священный инструмент. Это место, на котором приносят кровавую жертву богам. Или место, куда боги нисходят, чтобы принять дары. Это не имело никакого логического смысла в парадигме магов. Если внутри неё сидит просто мутировавшее, агрессивное проклятие, как свято верят Сёко и Сатору, зачем ему алтарь? Паразиты пожирают носителя, им не нужны святилища. Она бессильно откинула голову на деревянный каркас кровати, уставившись в белеющий потолок. Вопросов стало в сотню раз больше, а этот ответ не дал ей ничего, кроме нарастающего, леденящего кровь иррационального ужаса. Ужаса от осознания того, что лучшие маги современности критически ошибаются. И Сатору, и безликая верхушка ищут медицинские и магические способы изгнать проклятие. Вырезать опухоль. Но что, если внутри неё... вообще не проклятие?

***

Время в Токийском техникуме имело свойство растягиваться в моменты агонии и сжиматься до неузнаваемости в периоды рутины. Дни начали сливаться в одну непрерывную, серую полосу препятствий. Прошла неделя. Затем вторая. Лето постепенно вступало в свои права, нагревая древние камни внутреннего двора, но Ризе этого почти не замечала. Холод теперь жил внутри неё, поселившись где-то под ребрами с той ночи в подвале. Каждое утро начиналось с изматывающих тренировок на полигоне. Маки гоняла её до кровавых мозолей, Панда отрабатывал блоки, а Тоге страховал на случай непредвиденных выбросов энергии. Ризе дралась ожесточённо, на одних рефлексах и злости, выплескивая физическую агрессию, чтобы заглушить ментальный шум. Она стала быстрее, её удары – жестче, но за этой идеальной техникой скрывалось парализующее истощение. Она носила свою тайну, как бомбу с часовым механизмом. Сёко об исчезновении печати на шкафу не заявляла. Возможно, думала, что это простой сбой Обратной техники. А может знала правду и просто не подавала вид. Украденная книга с красным корешком была аккуратно возвращена на законное место в шкафу кабинета Сёко – Ризе улучила момент во время очередного болезненного осмотра спины, пока врач отвернулась мыть руки. Но знания, полученные из неё, отравляли каждую секунду её жизни. Теперь Ризе точно знала: паразит в её позвоночнике не был чужеродной тварью, которую можно просто вырезать скальпелем. Её собственная проклятая энергия намертво срослась с энергией спящего существа, образовав живую адскую связь. Они стали единым кровеносным руслом. И она знала, что верхушка может приказать отрубить ей голову в любой момент, как только поймет, что процесс ассимиляции необратим. Но самым страшным испытанием стали не изнурительные тренировки и не страх смерти. Самым страшным стал Сатору Годжо. Он вёл себя как обычно. Всё те же дурацкие шутки, всё те же внезапные появления с пакетами сладостей, та же подавляющая забота. Ризе смотрела, как он треплет её по волосам, хвалит за успехи в ближнем бою, улыбается ей своей фирменной улыбкой – и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Он лгал ей прямо в лицо. Каждый раз, когда он говорил, что всё под контролем, перед глазами Ризе всплывали строчки из письма Сёко: «…приказ о казни нарисуют быстрее, чем ты успеешь стянуть повязку». Она всё еще ловила каждое его слово, всё еще подсознательно, по старой больной привычке искала его одобрения, чтобы почувствовать себя в безопасности. Но теперь эта зависимость была отравлена знанием. Она цеплялась за руку человека, который вел её на эшафот, делая вид, что они просто идут на прогулку. Ризе ненавидела его за эту ложь, но ещё больше ненавидела себя за то, что не может бросить ему это в лицо. Если она признается, что знает правду, то стеклянный мост между ними рухнет навсегда. Что касается Юты, то после ночи в морге между ними повисло тяжелое напряжение. Ризе ненавидела то, что он видел её сломанной. Чтобы вернуть утерянный контроль, она стала кусаться еще ядовитее. На тренировках она била его жестче, чем остальных, целясь в уязвимые места, провоцируя на эмоции. Она хотела, чтобы он разозлился, чтобы возненавидел её или начал бояться. Но Оккоцу ломал её стратегию с непробиваемым спокойствием. Он принимал её удары, блокировал их с какой-то разочаровывающей нежностью и смотрел на неё своим всепонимающим взглядом. Он всё время кружил рядом, как привязанный, словно чувствовал иррациональную ответственность за ту паническую атаку в темноте. И это бесило Ризе до зубовного скрежета. Они были связаны грязной тайной, и эта связь тянула из неё жилы. Так пролетел почти месяц. Месяц хождения по минному полю. До тех пор, пока беззаботная учеба не треснула по швам. Это случилось в среду, во время обеденного перерыва в классе. Маки и Тоге спорили о чем-то на задних партах, Панда дремал у приоткрытого окна, впуская в кабинет теплый летний сквозняк. Ризе сидела за своим столом, бездумно сверля взглядом доску. Юта, как назло, оказался за соседней партой, тихо перелистывая учебник. Всё началось с легкого щекотания в горле. Ризе сглотнула, но ощущение не ушло. Наоборот, оно стремительно переросло в резкое, колющее жжение глубоко в трахее, словно она вдохнула стеклянную крошку. Годами паразит внутри неё спал. Её тело было тихой заводью. Но техникум всё изменил. Ежедневные выбросы проклятой энергии на тренировках сработали как насос, заливая спящую сущность раскаленным топливом. А игла Сёко, пробившая позвоночник, окончательно разрушила хрупкую печать. Тварь проснулась. И теперь, будучи живой, она требовал подношений, начав перестраивать свою носительницу изнутри. Ризе внезапно согнулась пополам, хватаясь рукой за край парты. Дерево жалобно скрипнуло под её побелевшими, сведенными судорогой пальцами. — Эй, — голос Маки с заднего ряда прозвучал как сквозь толщу воды. — Ризе, ты чего? Она хотела ответить, бросить привычную колкость, чтобы от неё отвалили, но вместо слов из горла вырвался булькающий, надрывный хрип. Легкие словно стянуло раскаленной колючей проволокой. Юта оказался рядом мгновенно. Стук его опрокинутого стула эхом хлестнул по стенам класса. — Ризе? — он потянулся к ней, но вовремя отдернул руки, замерев в сантиметре от её напряженного плеча. Помнил, что чужие прикосновения сводят её с ума. Она зажмурилась, отчаянно пытаясь вдохнуть, но вместо спасительного кислорода грудную клетку разорвал дикий, выворачивающий наизнанку спазм. Ризе зашлась в чудовищном приступе кашля. Она намертво зажала рот ладонями, но это не помогло. Давление изнутри было слишком сильным. Сквозь её пальцы на светлый пластик парты хлынула жидкость. Она была густой и алой, но это была не кровь. Она не пахла железом и солью. От неё исходил густой, дурманящий аромат старых храмовых благовоний и сладковатой, приторной гнили – материализовавшаяся энергия, которую человеческое тело просто не могло переварить. И в луже этой жуткой, переливающейся на свету субстанции, среди брызг на её пальцах и столешнице, лежали изящно изогнутые красные лепестки. Ликорис. Цветы смерти, распускающиеся в подземном мире. Они были абсолютно свежими, словно только что сорванными с живого стебля, но обильно покрытыми густой алой слизью. В классе повисла мертвая тишина. Ветер из окна внезапно показался могильным холодом. Тоге подавился воздухом, Панда замер, а Маки медленно, почти гипнотически потянулась к своему оружию, инстинктивно, на уровне звериного чутья распознав в этой красной луже присутствие чего-то невероятно древнего. Ризе рухнула с сиденья на колени, содрогаясь от нового, рвущего горло приступа кашля. На пол, прямо на светлый линолеум, с влажным шлепком полетели новые окровавленные бутоны. В глазах потемнело от боли. Сущность внутри неё безжалостно выжигала её гортань своим ядовитым великолепием. Всё, что Ризе могла видеть сквозь пелену слез нехватки кислорода – это как Юта падает на колени прямо перед ней. Прямо в лужу этой алой жидкости, пачкая темные брюки формы. На этот раз он не стал соблюдать дистанцию. Его руки осторожно, но надежно перехватили её ледяные, дрожащие запястья, силой отрывая её ладони от лица, чтобы она не захлебнулась. Юта сжимал ледяные кисти Ризе, и его самого била крупная, неконтролируемая дрожь. Внутри него всё кричало. Инстинкт самосохранения вопил дурниной, требуя немедленно отпустить её, отшатнуться, убежать. За его спиной, в исказившихся тенях, тревожно и агрессивно пульсировала проклятая энергия Рики. Она не нападала, но Юта чувствовал её панику: Королева Проклятий не понимала, что находится перед ними, но отчетливо ощущала угрозу, исходящую от девчонки. С каждым выкашлянным окровавленным лепестком ликориса проклятая энергия Ризе становилась плотнее, приобретая совершенно чужеродный оттенок. Оккоцу смотрел на её бледное лицо, испачканное алой субстанцией, и не смел отступить. Он не был бесстрашным героем. Совсем нет. Но он слишком хорошо помнил её слезы в морге и понимал: если он сейчас отпустит руки, она останется с этим кошмаром абсолютно одна. Ризе сделала судорожный вдох. Спазм в груди начал отступать. Боль сменилась странное легкостью, словно внутри неё освободилось место для чего-то нового. — Оккоцу, отойди от неё. Голос Маки лязгнул обнаженной сталью. Она стояла в двух метрах от них, выставив древко нагината вперед. Её лицо побледнело, а обычно уверенные руки едва заметно напряглись. В мире магов Зенин видела многое, но то, что сейчас исходило от новенькой, вызывало у неё инстинктивное желание атаковать первой. — Окака! — резко, с ноткой паники выкрикнул Тоге, отступая на шаг и стягивая воротник водолазки. Змеиные печати на его щеках исказились от напряжения. — Ребята, успокойтесь! — Панда грузно шагнул вперед, пытаясь заслонить собой готовую к броску Маки. — Это же Ризе! Мы не нападаем на своих! — Это уже не совсем она, Панда, — процедила сквозь зубы Маки, не опуская оружия. Глаза за стеклами очков не отрывались от алой лужи с цветами. — Ты разве не чувствуешь этот фон? Это уровень особого ранга. Смертельный уровень. Юта перевел загнанный взгляд с наконечника нагината Маки на лицо Ризе. Девушка медленно, тяжело подняла голову. Её дыхание всё еще было рваным, а на подбородке блестела густая, пахнущая храмовым ладаном жидкость. Но её глаза… На секунду Юте показалось, что радужка Ризе вспыхнула незнакомым, золотистым светом – безжалостным и холодным, как у божества, взирающего на насекомых. — Не надо, — голос Юты дрогнул, сорвавшись на жалкий полушепот. Он перевел загнанный взгляд на Маки. Его руки всё еще судорожно сжимали запястья Ризе, пачкаясь в густой алой слизи. — Маки, не надо, пожалуйста. Ей просто... ей плохо. Это приступ… Он сам не верил в то, что говорил. Никакой приступ не пахнет тысячелетним склепом. Но несмотря на это, он не отстранился от Ризе. Наоборот, он подался вперед, закрывая её своим щуплым телом в испачканной форме. За его спиной, в исказившихся тенях класса, угрожающе заворочалась невидимая масса. Рика реагировала на агрессию в сторону своего хозяина, но даже она сейчас не пыталась приблизиться к Ризе, инстинктивно соблюдая дистанцию. Спазм в груди Годжо начал отступать, но на его место пришло нечто худшее – парализующее осознание того, что её тело ей больше не принадлежит только ей. Сущность внутри неё расправлялась, заполняя пустоты, пуская корни глубоже в её нервную систему. Этот процесс был неправильным. Чудовищным. Психика Ризе, три месяца державшаяся на одном упрямстве и агрессии, дала критическую трещину. Дамбу прорвало. — Пусти... — прохрипела она. Голос стал ниже, с легким, вибрирующим эхом, которого раньше никогда не было. Дверь класса открылась: тихо, плавно скользнула в сторону. Воздух в кабинете мгновенно замер. Давление исчезло, сметенное другой, куда более масштабной и подавляющей силой, которая не нуждалась в демонстрации. На пороге стоял Годжо Сатору. Его лицо было идеальной, непроницаемой маской. Ни расширенных глаз, ни сжатых кулаков. Абсолютный контроль, которым обладал, пожалуй, только сильнейший. Сатору перешагнул порог. Запах гнили и ликорисов ударил ему в нос, и он на долю секунды замер, оценивая масштаб катастрофы. Его взгляд скользнул по напряженным первокурсникам, по луже на полу и остановился на Юте, который всё еще закрывал собой Ризе. Шесть Глаз мгновенно считали всё: как далеко зашел процесс ассимиляции, как меняется плотность её энергии. Сатору понял, что его план трещит по швам, а время истекло. Но внешне он лишь лениво засунул руки в карманы брюк. — Ну и грязищу вы тут развели, — его голос прозвучал ровно, с привычной, почти скучающей легкостью, от которой по спинам первокурсников пробежал холодок. Эта адекватность в эпицентре кошмара пугала больше криков. — Маки, убери железку, пока не поранилась. Юта, отпусти её. Живо. Юта, словно выйдя из транса, медленно разжал пальцы и отшатнулся назад, тяжело дыша. Ризе осталась на полу одна. Услышав голос Сатору, она вздрогнула. Вся её выстроенная из колючек и льда броня разлетелась в пыль. Ненависть за его ложь, обида, тайны – всё это перестало иметь значение перед лицом первобытного ужаса, сжирающего её изнутри. Она была напуганным до смерти ребенком, чье тело превращалось в монстра. И перед ней стоял единственный человек, который обещал её защитить. Годжо поднял взгляд на остолбеневших учеников. На его губах играла пустая, леденящая улыбка. — Занятия на сегодня отменяются, — мягко произнес Годжо. — У Ризе небольшое... обострение проклятой техники. Я забираю её к Сёко. Оккоцу, будь добр, вытри пол. В один шаг Сатору пересек класс. Бесконечность была отключена. Резким, но бережным движением он подхватил обмякшую Ризе на руки, полностью скрывая её от чужих глаз, и шагнул в коридор. Его большие, теплые ладони надежно обхватили её дрожащие плечи и колени. Дорогая куртка была безвозвратно испорчена алой слизью, но ему было плевать. Дверь за ними мягко закрылась, оставив первокурсников одних в классе. Ризе судорожно прятала лицо на груди брата. Её грудная клетка тяжело, прерывисто вздымалась. Золотистое свечение в её глазах моргнуло и погасло, сменившись привычной, человеческой тьмой, но сейчас в этой тьме плескался загнанный ужас. Она медленно, содрогаясь всем телом, подняла на него взгляд. Годжо выглядел невозмутимо, возвышаясь над ней. Только сжатые в тонкую линию губы выдавали его напряжение. Сквозь белую ткань повязки она физически чувствовала тяжесть его взгляда. Шесть Глаз сейчас расчленяли её на атомы, видели каждый сплетенный капилляр её проклятой энергии с энергией паразита, каждую пульсацию в её позвоночнике. Он видел, что процесс необратим. — Сатору... — звук, сорвавшийся с её измазанных алым губ, был жалким, надломленным всхлипом. Впервые за очень долгое время она назвала его по имени. Ризе услышала тихий, резкий вдох сквозь зубы со стороны брата. Ризе вцепилась скользкими, перемазанными в слизи и лепестках пальцами в ткань его куртки на груди с такой силой, словно боялась, что он исчезнет. Её начало трясти мелкой, безостановочной дрожью. Она уткнулась лбом в его ключицу, пачкая черную ткань воротника жуткой субстанцией, и разрыдалась. Это были не злые, сухие слезы бессилия, которые Юта видел в морге. Это была настоящая, безобразная истерика. Она плакала от боли в выжженном горле, от липкого страха перед тем, во что превращается, и от чудовищного облегчения, что он всё ещё держит её. — Оно... оно жрет меня, — прорыдала она ему в грудь, задыхаясь от спазмов. — Сатору, я не хочу... я не хочу умирать... сделай что-нибудь... пожалуйста... Она ломалась в его руках, признавая свою абсолютную беспомощность, отдавая ему контроль, который так отчаянно пыталась удержать. Вся её агрессия и независимость оказались лишь дешёвой ширмой перед лицом древнего ужаса. Годжо стиснул зубы так крепко, что желваки на скулах заострились. Одна его рука переместилась с плеч на затылок сестры – длинные пальцы зарылись в спутанные волосы, плотно прижимая её голову к своему плечу, пряча от всего мира. — Я не позволю, — прошептал он в её макушку, и в этих словах не было его обычной, беспечной-нагловатой уверенности. — Слышишь меня? Я не позволю им тебя тронуть. И этой твари внутри тоже не позволю. Я всё исправлю. Сатору крепче прижал её к себе, закрыв глаза под повязкой. Шесть Глаз видели, как проклятая энергия паразита медленно, но верно сплетается с энергией Ризе, образуя неразрывную, смертельную спираль. Он лгал. Это нельзя было вырезать, не убив её саму. Но лгал он ей не для того, чтобы контролировать. Он лгал, потому что впервые в своей жизни Сильнейший маг современности был катастрофически бессилен перед древней сущностью, медленно захватывающей Ризе.