3

На неделе он приходил раз в два дня, стабильно попадая в первый день ее смены, садился на высокий барный стул и заказывал кофе — она, конечно, готовила ему мятный, и каждый раз они перепирались из-за этого, потом говорили о чепухе, которая приходила ему в голову. Поэтому Исаева ждала его в четверг, но он пришел в пятницу — в день, когда весь город решил прийти в «Гудвин». Она не любила, когда ее называли Аня или Мария, ей нравилась, когда к ней обращались по фамилии — Исаева. По фамилии ребята ее и гоняли то: «Исаева, можешь обслужить пятый столик?», то: «Исочка, пожалуйста, отнеси кофе сама, я не успеваю!». Исаева и сама зашивалась. Сегодня на смене был новенький бариста. На самом деле он уже работал в «Гудвине» пару лет назад, но, как и Карлсон, решил торжественно вернуться. Повелось так, что двух бариста стали называть только по фамилиям. Исаева, конечно, была инициатором этой привычки. Ее же инициатива заключалась в том, чтобы нанять этот кадр ей на замену: нет, официанты не могут заменять на посту полноценного бариста. Нет, ни о какой оптимизации производства не идет речи! — еще немного и она бы отправила Анну Михайловну — администратора — в… Впрочем, о новом бариста, за которого она несла ответственность: смотрелся Гончаров за стойкой как маяк среди бушующего океана и безбожно тупил. Исаева понимала, почему он уволился в прошлый раз, и догадывалась, почему его попросят уволиться на этот раз. Ей приходилось весь вечер разрываться между барной стойкой и залом, контролировать Гончарова и помогать единственной официантке, потому что ее коллега приболел — в пятый раз за эти два месяца. Это был нервный вечер. Самый мерзкий рабочий вечер. Она могла бы все бросить и уйти прямо сейчас, но до круглой суммы ей следовало отложить еще несколько своих зарплат и нормально переехать. В ее мысли вторгся тот самый Бэмби, который появился в дверях, оглянулся и застыл у порога, потому что все места за барной стойкой были заняты. Не вовремя ты, малыш, — подумала Исаева. Кивнула ему и прошла мимо с подносом в руках. Она бы могла сделать вид, что не понимает причин, по которым этот парень ошивается здесь, но она видела его всего насквозь, однако он не переставал ее удивлять. Исаева дала ему прозвище Бэмби, потому что слышала это прозвище у Джей Ди Дориана, хотя общих черт у беззаботного главного героя «Клиники» и ее — дикого Бэмби — не было. Парень заходил в течение всего года, а у Исаевой прекрасная память на лица. Каждый раз, когда он появлялся и заказывал кофе, погруженный в свои мысли, ей казалось, что его глаза проглотили вселенную — настолько они были темными. Жутко темными при светлых волосах. И от этой жути она запомнила его особенно четко. Он был непонятным и тихим — всегда тихим, как омут, в котором водятся черти. Как и все пользователи кофейни «Гудвин», Бэмби заказывал эспрессо или макиато, редко с сиропом, но обязательно с двойной порцией сливок. Их общение началось с мятного кофе, и, если выдастся минутка, она снова приготовит именно его. Исаевой это нравилось — давить на болевые точки и наблюдать, как игрок ломается. Ей нужно было завязывать с видеоиграми, но кого это волновало, кроме нее? Когда она вернулась с пустым подносом и чаевыми, Бэмби уже сидел за баром. — Сегодня много людей, — сказал он как всегда тихим голосом. — Да, лезут как из жопы. Она обратилась к Гончарову — Гончаров не приготовил кофе за пятый столик. Она начала делать кофе для этого столика, мысленно готовясь к какому-нибудь скандалу. Скандальных посетителей Исаева чуяла сразу: они нетерпеливы и высокомерны, им плевать на причины долго обслуживания, пусть случится даже пожар, и они обязательно оставят негативный отзыв, даже если ты все успеешь. Ждать долго не пришлось — Настя вернулась от их столика со слезами. — Они разбили кружку и сказали, что не будут за это платить, — проныла она, доведенная до истерики. Исаева понимала, что, возможно, это ее последний вечер в этой кофейне и, подхватив чашку, вырвалась из-за стойки. Бэмби проводил ее своим загадочным темным взглядом — нет, она не забыла про него и крикнула Гончарову: — Обслужи парня! Затем, поймав максимально спокойную волну, прошла за скандальный пятый столик, поставила чашку, послушала несколько претензий, поняла, что из себя представляют эти люди, и самым спокойным и дружелюбным тоном рассказала, как дальше все будет… Когда клиенты ушли, она отправилась мимо стойки в подсобку, где крокодильи слезы проливала Настя. Села рядом с Настей на корточки, успокоила Настю. Забрала ее заказ. Затем была кухня, затем был мат, затем все поняли друг друга и отдали ей чертов заказ. Она вновь прошла мимо стойки, замечая, что Бэмби крутит в руках граненый высокий стакан с оранжевым соком. Лишь бы не Антошка, только бы не Антошка, — думала Исаева, где-то на заднем фоне проносящихся как по бегущей строке мыслей. Гончаров — он должен был понять, что перед ним сидит школьник. Она отнесла заказ, протерла от остатков кофе пол, заебалась от людей и вернулась в бар. Бэмби сидел, пожевывая трубочку в пухлых губах и мечтательно глядя на подвешенные над стойкой бокалы. Рядом с ним стояли два пустых граненных стакана. И это стало для нее последней каплей: — Твою мать, Гончар, какого хуя ты наливаешь школьникам алкоголь?! Вылететь отсюда хочешь? — Так я же не знал, что он… — А паспорт зачем спрашивают?! — Я не школьник, — мечтательно вставил Бэмби, — я долбоеб. — С-сука, — вскипела Исаева. Она глубже вздохнула и, потуже подвязав волосы в хвост, начала решать ситуацию: — Настя, людей осталось немного — следи за оставшимися столиками и напоминай, что у нас можно забирать еду с собой. Гончар, еще одна такая выходка — и ты полетишь с этой работы. Настя, поторопи кухню. Так, ты! — она ткнула пальцем в Бэмби. — Если ты знаешь, что это алкогольный напиток и заказываешь его, то какого черта строишь из себя невинную овцу? Разберись со своими тараканами, звони друзьям и пусть они убирают твое тело отсюда! Тут она увидела, что конкретно скрывается на самом дне этого тихого омута. Алкоголь, говорят, сносит все барьеры — так у Бэмби окончательно снесло крышу. Он вскинул голову, расхохотался, затем облокотился на свою руку, посмотрел на нее сияющими пьяными глазами и заговорил с ней интеллигентно-манерным тоном настоящей занозы в заднице: — Я отсюда… никуда не уйду. Мне плевать, нравится тебе это или нет. Моих «друзей», — он выделил слово кавычками в воздухе, — я в гробу видал. А мать ненавижу и, надеюсь, что она сгорит в аду. Он мило улыбнулся, пожал плечами и прилег на свои локти, глядя на нее, как игривый щенок. — М-да, Бэмби, тебе явно нужен не один сеанс у психолога. Ситуация была гораздо хуже, чем она предполагала. Одно дело, когда мальчик стесняется и прячет по углам от девочек игрушки — другое дело, когда он радуется своим травмам. Ей снова стало от него жутко. Есть ли шанс вылечить это больное чадо? Вздохнув, она окинула взглядом зал и решила, что «Гудвин» без нее не развалится. — Я отвезу Бэмби домой, а вы приберите столики и внимательно изучите регламент. Клиент не всегда прав, Настя, иногда их нужно ставить на место. Затем она повернулась к монстру на барном стуле: — Идем, Бэмби, покажешь, где твой дом. — Мне надо подумать, — вальяжно заметил он. Она подошла, обхватила его шею и, притянув к себе, объяснила: — Если ты не пойдешь со мной, то я вызову охрану, и тебя увезут в ближайший вытрезвитель. Ты себе даже представить не можешь, какие у тебя на самом деле могут быть проблемы с родителями. Хочешь это проверить? Он замотал головой. — Слезай со стула. Он слез. — Иди за мной. Он пошел. В его глазах горела обида и злоба. На улице она закурила, взглянула на звездное небо среди веток деревьев и поняла, что жизнь продолжает сыпать на ее голову массу сюрпризов. Бэмби раскис — он завернулся в свое пальто и сел на лавочку у кофейни. — Лучше оставь меня здесь, — попросил он. Она не должна была ввязываться в чужие дела, но он был красивым. Таким людям невольно хотелось помогать во всем, и они этим пользуются. Если уж не я продлю свой род, то хотя бы у тебя будет на это шанс, — говорили первобытные инстинкты в голове современного человека. Ей нужно было привести мозги парня в порядок. Исаева остановилась перед ним, прищурилась и сделала последнюю затяжку. — Ты очень красивая, — сказал он, глядя на нее глазами полными вселенной, — когда куришь… Он тут же повесил голову, он пощупал рукой лицо, посмеялся — он был пьян. — Запомни это чувство, — сказала она, затушив сигарету о железный бортик скамейки, — это называется честность. Он пьяно кивнул. Она подхватила его под локоть, он поднялся и покосился на нее. — Бэмби, ты охеренно тяжелый, давай топай своими ножками. Когда они сели в машину, она начала возмущаться: — Как ты вообще умудрился напиться с двух стаканов? Пристегнись. Бэмби начал хватать ремень безопасности и тыкать им куда придется, объясняя: — Можно, если никогда не пил… Я не пил, и Антошка меня победил. Что было внутри Антошки? Всегда тихий сейчас он горланил на всю машину, не открывая глаз: — Водка. Исаева повернула ключ зажигания. — Убил. Он откинулся на сиденье и стал спокойным, но продолжил говорить, манерно растягивая слова: — А-а я мечтал поступить в театральный. А-а в детстве хотел стать режиссером. Мы делали а-анимацию из пластилина в детском саду. Дедушка тогда сказал, что пацаны себя та-ак не ведут. Он говорил, что мне место в ракетных войсках. Папа хотел, чтобы я стал айтишником, потому что у них много денег, а-а мама до сих пор считает, что я долбоеб. — Он улыбнулся и сказал: — Я так рад, что они подали на развод. У Исаевой стыла кровь. Она, конечно, знала, что люди творят в своих семьях, но это же как надо было постараться, чтобы сломать этого парня? — Дай угадаю, — машина гудела под ее пальцами от прогрева: — В детстве тебе часто приходилось слышать от взрослых, каким ты должен по их мнению быть, а если ты их не слушался — тебя били. — Угадала. Ты медиум? — улыбнулся Бэмби. — Нет, я просто из такой же семьи. — Она повернулась к нему и сказала: — Послушай, я понимаю, что тебе трудно в это поверить, но твои родители пытались таким образом заботиться о тебе. Они просто сами выросли в такой же среде и воспитаны по тем же понятиям, которые старались привить и тебе. Поэтому за эту попытку их не надо ненавидеть, потому что так ты делаешь хуже только себе. Бэмби, посмотри на меня. Он повернулся, и по его глазам она увидела, что он ей не верит: — Как бы хреново тебе сейчас ни было — это закончится. Просто нужно сделать шаг навстречу к лучшей судьбе, понимаешь? Он кивнул. — Скажи мне свой адрес. Он помотал головой: — Лучше брось меня в снег или оставь на улице, я не хочу возвращаться домой. — Все настолько плохо? — Нет. Просто я не хочу туда возвращаться. — Значит, все настолько плохо, — кивнула Исаева себе. — Тогда поступаем так: сейчас мы едем ко мне, — он встретил ее реплику радостным: «Е-хе!», — Ты предупреждаешь родителей, что остался у друга, проспишься и отправишься домой. Он отсалютовал ей, рапортуя: — Есть, мэм. — Господи, за что мне все это? — вздохнула Исаева, откинув голову на спинку кресла, затем схватила сцепление, нажала на педаль, и они тронулись с места. — Значит, ты хочешь стать актером? У тебя неплохо получается играть на нервах. Кто бы мог подумать. — Он молчал, она остановилась на красный: — Что у тебя сегодня случилось, раз ты решил впервые напиться? — Не скажу, — улыбнулся он. — Не больно то и хотелось. Бэмби, сядь ровно. Она хотела заметить, что он ведет себя как ребенок, и внезапно поняла, как на него могли бы реагировать строгие родители — они учили его быть мужиком, а он… Исаева кинула на него взгляд: Бэмби съехал по сиденью вниз и мурлыкал под нос песенки. Она снова задумалась о том, что является нормой, но решила оставить эту мысль на потом. Он все-таки сел ровно и прилип виском к окну дверцы, затем переключился с эйфории на самобичевание и мертвым голосом спросил: — Почему ты возишься со мной? — Потому что мы в ответе за тех, кого приручили, — вздохнула Исаева. Он посмотрел на нее игриво: — А я думал, что я тебе не нравлюсь. Она не отводила взгляд от дороги — лил дождь. Исаева ненавидела это дурацкое время в городе Б, когда на улице был февралемарт — и снег, и слякоть, и дожди, и грязь, и стирать приходилось чуть ли не каждый день. — Ты мне нравишься, Бэмби, но не до такой степени, чтобы терпеть тебя долго. — А я думал, что тебе нравятся только девушки, — заметил он с улыбкой. — Девушки мне нравятся тоже, — спокойно рассудила Исаева. — Значит, ты би-би-би… — Бэмби. Помолчи. Они ехали по городу, в котором вечер стремительно превращался в ночь.