их отношения полны странности

Чайлд звонко смеётся, сладко улыбается и лукавит. Его голос — патока, жгучая, увлекающая, его хочется слушать, но слышать — нет. У Чайлда глаза неведомого цвета, цвета облачного моря, самого чистого. А еще… глаза его такие же пустые, как льды треклятой снежной. Думается, Чайлд красивый… Как морозный рассвет, на который смотреть хочется, а касаться — нет. Так и кажется: обожжешься холодом о рыжину волос, если вдруг тронешь; либо он рассыпется, либо ты — в прозрачное холодное стекло, ничего не отражающее, ничего не видящее. Люмин долго думает, смотрит вперед, опираясь о крепкое широкое дерево за спиной. Перед ней — яркий закат. Такие можно увидеть только в Ли Юэ, особенные в своей красоте, тёплые и чарующие. На щеках оседает жар заходящего солнца, а руки, спрятанные за спиной, мерзнут в фантомах чужих ледяных прикосновений. В голове оседает шепот чужих фраз — Люмин и не думала, что Чайлд умеет говорить так тихо, но этот голос, тон, тембр, все было как-будто сродни ему самому Чайлд звучал естественно и страшился этого, а в его глазах все ещё не было ничего. — О чем ты думаешь? Эй! Ты меня игнорируешь?! — Паймон крутится вокруг и размахивает руками, потому что терпения её больше нет смотреть на то, как Люмин куксится: это ж надо, якшаться с этим… этим!.. — Извини, Паймон, — Люмин мягко улыбается и тянет мизинец. — Задумалась. — О чем ты постоянно думаешь? Нам жить не на что, есть не на что! А ты «задумалась»! Конечно, им есть на что… есть, просто кое-кому стоило бы поумерить аппетит. — Не преувеличивай, все в порядке, я просто вспомнила брата и… Нам ведь нужно отправляться на задание? Люмин разворачивает карту перед собой и демонстративно в неё утыкается, а Паймон остаётся лишь недовольно скрестить руки. И что с ней сделаешь, а? А потом вдруг вокруг — снега и метель, чудовищный холод и такие же монстры. Чертов Драконий хребет встречает путешественниц не самым радушным образом Люмин знает: здесь на каждом углу — фатуи. Чайлд описывал ей сержантов и рядовых, сказал, мол, ты их сделаешь на раз-два, да только у Люмин силы иссякают, а этот здоровяк чувствует себя прекрасно в условиях лютого мороза. Приходится играть в салки, прятаться в пещерах и искать огонь, ещё и Альбедо привязался: опыты, наука, исследования… Ох, хорошо, в лагере хотя бы тепло, есть еда и нет фатуи. Но возвращаться в город все же приходится. Пробиваться через отряды гребаных ряженых солдат, метель и мороз, а потом встречать учёных, у которых просьбы, просьбы, просьбы, на которые только и остаётся кивать «да», «да», «да», ведь ты же — героиня. Чайлд говорит, что люмин стоит научиться отказывать, земля не разверзнется, а властелин камня не упадёт с небес на землю… ладно, поторопился. Но отказывать она все-таки учится, когда какой-то паренек из Мондштата, нервно поправляя сумку, говорит о любви, восхищении и свидании. Отказ сам по себе слетает с губ, Люмин не приходится даже думать. Но после ей кажется: а почему бы и нет? Кто знает. После — идет, приходят новые люди, задания, и опять эта чертова гора. Хорошо. Она уже почти совсем опытная, но двухметровые фатуи все равно раздражают со своими молотами… размахались тут! Так, от огня к огню, от лагеря к лагерю, от одной раны до другой проходят дни. Руки Люмин в бинтах, изодраны в кровь о чужие щиты и копья, но она быстро лечится, Тимей постоянно подсовывает бутыльки с мазями и элексирами, поэтому она нормально, в порядке, почти совсем. Драконий хребет угнетает. Здесь вечные метель и стужа, туман, белесое небо и никакого солнца. На сердце опускается тяжелый груз и Паймон вновь пропадает. Приходится находить утешение в скучных книжках по алхимии, Люмин даже чему-то учится. Это что-то — очень полезная штука, решает она позже, когда лежит в луже крови на снежном склоне. Где-то выше воет от злости и боли лавачурл, в его плече блеском отражается меч. Люмин дрожащими руками вскрывает приготовленное ею зелье и молится всем архонтам, чтобы оно не оказалось очередной ее неудачей. Не оказывается, лихорадка медленно отступает, а в глазах проясняется. Но ноги коченеют и ей срочно нужен огонь; вокруг ни факелов, ни фей, греют только чьи-то неожиданно теплые руки. Тимей падает на колени и его руки заходятся в дрожи, пока он ищет в сумке нужные мази, наскоро наносит их и подхватывает девушку на руки. Шагов лавачурла не слышно, лишь его отдаленный вой. Люмин не слышит ничего: в его мыслях лишь страх. Горячий, жгучий, бьющийся конвульсиями страх. Она необъяснимо боится их. Чудовищ, монстров, роботов — боится, но фатуи — как будто бы люди. И оттого еще страшнее. В лагере Тимей заботливо перевязывает рану на боку, осматривает, успокаивающе кивает и говорит, что все в порядке, а у самого руки ходуном ходят и вообще непонятно, как он бинты связать смог. Люмин не волнуется, знает: выздоровеет, окрепнет, встанет и пойдет. Но теперь она безоружна, так куда идти? Чтобы выковать новое оружие нужны деньги, чтобы получить деньги нужно убивать. Мечница без меча недолго проживет. Следующее утро затянуто серостью неба и туманом. Люмин открывает глаза и по привычке проводит рукой по холодной земле рядом, сначала не осознает, а потом удивляется. Меч, точно ее и даже в целости и сохранности лежит рядом. А еще рядом лежат клыки того зверя из заказа. Теряться в догадках не приходится: тайный благодетель вовсе не прячется, сидит у костра и почитывает ту самую скучную книжку по алхимии, которая спасла жизнь Люмин на днях. — Чайлд? — невежливо, совсем-совсем невежливо она это спросила, как будто бы даже сердито. — Приве-ет, ты не рада? — он по-обыденному елейно улыбается, сжимает в руках ветхий томик и прищуривает глаза. «Ни капли» — Люмин взглядом-хлыстом проходится по довольно-спокойному лицу. Она лежит на холодном настиле, перевязанная бинтами, пропитавшимися кровью и грязью, и глядит осоловелыми глазами, а в голове бьется настойчиво только одно:

«Слабость»

Подумать только: героиня Мондштата прячется в пещере в углу за коробками, израненная чудовищем и потерявшая свой меч… А предвестник фатуи ей его вернул и бровью не ведет. Паймон бы разозлилась, точно бы разозлилась. Чайлд не хмурится, в его глазах все еще пусто. Но он все-все понимает, подходит ближе и садится рядом, кивая на сумку молодого алхимика. — Вы давно повязки меняли? выглядит ужасно, давай-ка я, — вопреки своим словам, он к сумке не тянется, а выжидающе смотрит, как-будто бы разрешения спрашивая. Люмин обессиленно роняет голову и вздыхает. Лишние движения отдаются глухой болью и она невольно косится на бинты; они и правда выглядят паршиво, а Чайлд все еще ждет. Люмин ослабевшими пальцами стаскивает с себя накидку и начинает медленно развязывать узлы. Чайлд находит все нужны мази и лекарства, как будто в этом разбирается, и ставит воду рядом. Промывать раны — неприятно, когда это делают на холоде — вдвойне неприятно, а когда холодными руками — это настолько неприятно, что Люмин предпочитает просто закрыть глаза. Вовсе не потому, что лицо чайлда по-необычному спокойное, умиротворенное даже — это непривычно, и вообще все это — неправильно… Неправильно! Тимей приходит как раз в тот момент, когда Чайлд аккуратным движение вяжет миленький бантик на талии девушки. И лучше бы ему этого не видеть, лучше бы ему вообще Чайлда не видеть, потому что… какого черта? Собственно, этот вопрос он и озвучивает вслух — Ты что здесь забыл? — роняет он растерянным и встревоженным голосом, а за ним заходит Альбедо и уже совсем по-дурацки получается. Паймон залетает самой последней и по ее лицу пробегает вся та же гамма эмоций, что и по лицу Люмин. ох, черт, боже мой! — Не многовато ли нас на такое маленькое пространство? — Чайлд вновь улыбается, как будто бы приветливо, но только Беннет может не понять, что это улыбка подобна красоте Драконьего хребта. Посмотреть издалека — и бежать, бежать, бежать. — Ты… — было начинает Тимей, но Люмин его прерывает. — Всё в порядке, он. Помог мне. Так что давайте без крови и расчлененки сегодня, хорошо? Альбедо согласно кивает и спокойно подходит ближе, окидывая девушку взглядом — Тебе лучше?! — вперёд него протискивается Паймон и бросается прямо к Люмин. — Прости, прости, прости! Я оставила тебя, а тебе нужна была помощь… Прости-и, — она заливается слезами на чужой груди и Люмин мягко обнимает подругу Альбедо присаживается рядом и проверяет пульс, дыхание, осматривает раны и хвалит грамотную перевязку. И тут Люмин вдруг вскидывается, оглядываясь. Чайлд незаметно исчез. Через пару дней, благодаря пристальному уходу альбедо девушка встаёт на ноги и берёт в руки меч. Чтобы, наконец, исчезнуть с этой горы. Она собирает в сумку все необходимое, кидает клыки лавачурла на самое дно и бежит к теплу, зелёной траве и думает только об одном: лишь бы не фатуи. Она знает, что там их лагеря, знает, кто там и какие у них позывные, кто сержант, а кто рядовой. Но все равно боится. Люмин прячется в засаде с Паймон, осторожно просматривается и удивляется: лагеря пусты костры потушены, сундуки стоят — бери не хочу, припасы несвежие, трехдневной давности. На шатре блеклые капли крови. Тошнота подступает к горлу и она, не разжигая огонь, несётся вперёд. Сердце бешено бьется, кровь приливает к голове и глаза затягивает пеленой. Здесь, посреди метели, становится душно и нечем дышать. Люмин боится фатуи, у неё кровь стынет в жилах об упоминании об их солдатах. Потому что они как-будто бы люди и их она… Никогда не убьет.