Слеза первая: о далёких исканиях и пурпурных сладостях

      Стелется вечер. Приятный, сладкий и тёплый, встречающий радушно дружескую встречу подобно тому, как богатый хозяин дома встречает дорогих сердцу гостей. Даже если ресторан у Киминами Анны не так богат, как «Призрачная Беседка», Ёимия настаивала на том, чтобы Тарталья пробовал еду именно здесь, утверждала, что тут гораздо вкуснее. На столе была темпура, супы экзотического вида, блестящее масло жира на красочных шашлычках, ароматы, красиво изрезанные фиалковые дыни, какие-то цветные моти, данго, украшенные розовыми лепестками, явно несъедобными, много рыбы, листья нори… Вокруг что-то испускало жаркий и манящий пар, бродящий по воздуху. Всё такое непривычное для него, хотя в Инадзуме он уже третий раз. Тарталья брал всего понемногу, изучал эти вкусы и чувствовал как с приятельницей улыбка сама лезет на лицо — даже палочки лучше в руках лежат. А в сумке уже лежали гостинцы для младшеньких — Ёимия заботливо посоветовала взять в долгую дорогу что-нибудь что не сломается и не испортиться, ещё в прошлый раз, когда они только встретились. А сейчас, как бы то ни было странно, они встречались будто старые друзья.       Где-то вдалеке, за их спинами, звучат какие-то кроткие разговоры, мягкие шаги, стуки посуды, лёгкий шелест жаровни с внутренней кухни. Сама хозяйка места уже не обращала внимания на иностранного друга Ёимии, который неизбежно привлекал внимание, и то отворачивалась к кухне, то разговаривала с другими гостями       — Так, а зачем ты здесь? — Она шуточно толкает его локтём в бок и смеётся, — Стоит ли ждать беды, раз Фатуи снова на Наруками?       В прошлый раз они искали по деревьям в Тиндзю хоть одного оникабуто для детей в Ханамидзаке, а сейчас эта странная история из прошлого искрилась теплотой воспоминания, не столь далёкого, но уже ностальгически мягкого. Тарталья смеётся тоже.       — На самом деле у меня совершенно ничего интересного. Уже третий раз здесь по одному и тому же дельцу и безрезультатно, не переживай.       — О? Как так, ничего интересного? Не нравится тут?       — Отнюдь, здесь очень красиво! Но заняться нечем. В Ли Юэ я ещё выполнял поручения от банка, а тут… Здесь слишком спокойно пока, что ли?       — О, не переживай об этом. Тут только на Наруками долгожданные мир и благодать с тех пор, как война миновала. Попробуй заглянуть на иные острова — говорят, на Ясиори даже ёкаев замечали. Слухи гласят и о загадочном мечнике со стилем тэнгу. А у побережья Надзути жаловались на агрессивных кайраги… Острова западнее столицы намного живее. Ну, если я правильно поняла твоё понятия «веселья».       Веселье — лишать сознания других, биться головой об асфальт до потери чувств самому, пока насилие и доставленные другим проблемы делают его всё только прославленее. Он не стал ей говорить, что тут и там уже бродят застрельщики от разных командований и, возможно, там, где она указывает, его товарищи уже либо расчистили местность, либо, может, кто-то спутал эти отряды с пиратами и дезертирами. А может и нет. Но не то, чтобы Тарталья торопится, он думает, что ещё успеет пройтись по всем островам Вечности и, разумеется, очень надеется посмотреть на каких-нибудь злых кровавый духов, что непременно дадут отпор…       Они смеются вместе и Тарталья, вместо ответа, берёт палочками что-то рыбное и кидает себе в рот, прожёвывая, и довольно кивая ей. Тарталья выглядел в точности как наглый и радостный кот, ловко стащивший улов из ведра рыбака.       — Так зачем ты здесь на самом деле?       Тарталья кивает, всё ещё сохраняя легкомысленный тон.       — О, да так, просто ищу человечка.       Чайльд говорит это, больше задумываясь о вкусе проглоченной им рыбы, а не о своих словах. А вот Ёимия вдруг задумывается.       — Хм. Ты ведь имеешь в виду кого-то из твоих коллег, так ведь? А не нужна ли помощь в поисках?       Вдруг на этих словах подкралась какая-то странная тёмная тоска, не сочетающаяся с яркими огоньками закусочной и следующие слова вдруг произносились Тартальем уже не так звонко как ранее.       — Не думаю, что ты могла бы как-то помочь, но спасибо. Дело в том, что след простыл. Я здесь уже не в первый раз, а человек как в лету канул.       — А как этот коллега хотя бы выглядит? Вдруг его видели тут, в Ханамидзаке.       …       А как он выглядит?       Нет-нет-нет…       Тарталья вдруг округлил глаза и уставился куда-то перед собой. А как, действительно? Он пытается заново, мысленно нарисовать перед собой хотя бы лицо того, из-за кого оказался тут не в первый раз, мысленно старался прочертить линии лица, вспомнить хотя бы цвет глаз или волос. И безуспешно. Картинка в его голове выцвела, как будто бы он только что стал свидетелем обвала старинной фрески. Как будто перед ним растворился в воде кубический сахар. Только пустые и лихорадочные контуры       Голова начинает болеть. Пальцы, и без того неловкие, роняют палочки на тарелку, и вдруг твёрдо касается тёплого виска пальцами. Но разве так бывает, чтобы он не мог вспомнить ни одной детали? Например, откуда был родом этот инкогнито из Фатуи, снежанин ли, как и он? Какого роста? Это девушка или парень? Сколько ему лет?       — Погоди, ты не помнишь как он выглядит? — Она играючи толкает его локтём, подмигивая, — А зовут-то как твоего коллегу? Только не говори что тоже забыл?       Он напрягает голову только сильнее, перебирая все буквы алфавита, словосочетания гласных и согласных в неведомом порядке       «А», «Б». «Ба»…       «Аш»."Ак»…“Ка»… «Му»… «Ра».       Он вспоминает несколько распространённых снежнайских имён и ничего не подходит, словно бы он был вором-домушником, что не мог угадать положение для отмычек. И ему становится действительно страшно, когда он не может припомнить и первую букву имени. Когда так бывает и имя какого-то знакомого запамятывается, хотя бы помнишь длину имени, первые буквы, а иногда есть незримая ассоциация этого имени с чем-то, например с первым местом встречи, поступками человека или его особенностями. Звук как бы образовывал свой «рисунок». Бывает и так, что встречая неприятного типа, всю жизнь его имя, пусть и принадлежащее не ему, но его тёзкам, будто предзнаменует какую-то скрытую угрозу.       Но нет.       Он едва разъединяет губы, готовясь вот-вот выпалить чьё-то имя, но ничего, только раскрывает рот, как пойманная рыбка из проруби. Краснеет от стыда. Над правой щекой даже чуть-чуть покалывает. И не может ничего сказать в ответ.       Ёимия, не замечая тревоги, тут же смеётся       — Ну всё! Саке больше тебе не наливаю! А то на завтра забудешь вовсе, что являешься Предвестником! Представить только я, тут, простая девушка, пойду объяснять твоим людям, кто ты такой…       Руки ёрзают и одна ладонь касается другой. Он не заметил насколько они холодные и вздрагивает. Ёимия же снова смеётся и раскрасневший Чайльд чувствует, что больше он не думает об этом трапезном столе и вкусе нежной рыбы на языке, о возможных будущих захватывающих битвах с ёкаями. Вообще ни о чём.       Потому что он даже не пробовал саке, чтобы так уходить в беспамятство.

****

      Он ходит по побережью как потерянный. Синева бездонных глаз, казалось, превратилось в серый штиль, словно бы морская впадина закрылась сплошным густым туманом. Тем туманом, что танцует на поверхности вод, не возносясь к небесам и облакам, не проливаясь дождём, и не возвращаясь в пучину.       Он ходит вокруг берега. Почти безлюдного. В руках снова водяные клинки,       — Я же здесь уже был… Полгода назад, кажется? Или меньше? Или больше? — Он бормочет, вслух рассуждает       Аякс прислушивается то к морю, то к далёкому шелесту каких-то листьев, то отвлекается на бранящихся едва слышно нобуси. Спокойная атмосфера помогала чуть очистить разум. Ну и небольшая драка с какими-то негодяями тоже помогла.       Тарталья, как не в себе, будто бы действительно пьяный от саке, всё ходит туда, обратно, отмеривая побережье медленными и качающимися шагами, где-то глубоко в думах       — Так здесь было когда-то подземелье, кажется, западнее, на этом самом острове Наками…       — Правильно «Наруками», — вдруг не выдерживает нобуси и кряхтит, приподнимая лицо, но всё тянется-тянется к его павшему оружию       Тарталья ленно вскидывает взгляд к тому вниз, наблюдая за тщетной попыткой разбойника дотянутся до его шанса на реванш. И кивает.       — Ага! Спасибо! — Бодро благодарит и одним пинком чужой затупившийся меч отлетает прочь куда-то к воде.       Под ним слышится недовольное шипение проигравшего, что был недостаточно цел, чтобы встать и дойти до своей сабли, но и недостаточно побит, чтобы умереть от ран и сдаться. Чайльд смотрит обратно, глядит как в никуда и бормочет, да бормочет:       — Был тут ранее, кто-то из моих товарищей. Кто же?.. Кто-то точно был…       — Мужик, а ты давно потерял кого? — Вдруг в голосе другого поверженного нобуси, прильнувшего к камню, опирающегося, послышался подлинный интерес, если не волнение.       — Я откуда знаю-то давно ли… Эх. — В голове Чайльда начали всплывать странные огрызки воспоминаний. — Но потерял здесь, кажется. Думаю о нём и сразу в голову приходят все эти острова, не могу понять почему.       — Здешнего потерял? — вдруг любопытствует опять, наверное уже принимая побившего их незнакомца за несчастного с помутневшим сознанием, то ли от горя, то ли от алкоголя.       — Наверное, он почти везде побывал на этих землях, да, кажется, столько всего мог рассказать. О, так ещё и об Архонте много пересказывал почти небылицы какие-то. Я не мог их узнать откуда-то ещё…       — Ну и ну. Что ты за сказителя такого потерял?       — Вот это и проблема. — Тарталья останавливается и продолжает бессмысленно бормотать, — Не могу понять… Не могу…       Чайльд вздыхает с тоской. А здесь ветра тёплые. На его родине в это время уже поёт свою сонату метелица, то время, когда холоднее всего и Празднование Ледяного Очага ещё длится. Такой праздник следовало бы проводить с родными…       — Тут вихрем прошла война, рыжий. Может, примкнул к сопротивлению и пропал там. Как бы там местную хозяйку ни кликали мудрой, а людей много не вернулось. Чайльд нахмурился от необъяснимой злобы, как только уловил намёк на чужую смерть.       Мёртв ли этот товарищ?.. Стыдно бы признаваться, но с недавних пор на его сердце действительно странная пустота. Сначала не стало Синьоры и это было для него ударом. Даже принимая во внимание все её насмешки, зная, что их работа опасна и смерть может подкараулить сильнейших… Тарталья скучал. Тогда, в день, когда он видел воочию её гроб, самый настоящий, когда потерял впервые кого-то из Предвестников, кого знал близко, в голове пролетело много самых разных мыслей, словно птичья стая по осени собиралась в беспорядочный, бесчисленный косяк. Сначала думалось, что он принял её смерть спокойно, только меланхолия сопровождала её имя, а тогда, на похоронах, в те первые дни, как до Снежной дошли вести, он казался даже необычно стоик. Да и от других не было ни слёз, ни каких-то заламываний рук. Когда Тарталье пришлось возвращаться в Снежную провожать Восьмую, его лицо было нетронуто спокойным, обыкновенным.       Пульчинелла говаривал: «Рубаха к телу близка, а смерть ближе»… Всем была близка. Потому, о, слава Царице, не было слышно ни единого лживого, рождённого уже после всех отпеваний, скулежа о том, что Госпожа Предвестница не была такой уж и «плохой». Смерть не способна очищать зло и не способна уродовать прекрасное. И хуже всего, когда человека вдруг начинают ценить лишь стоит тому умереть, а потом эта жалостливая любовь погаснет столь быстро, что и сорока дней с тризной не успевали бы пройти.       Наоборот, Тарталья, спустя только несколько месяцев, стал замечать, как любая памятная вещь о Синьоре, как один её титул, одно упоминание вдруг казались ему невыносимо болезненными. Он же ведь принял случившееся, он смирился, а всё равно… Ударило осознание — всё, вот они больше и не соберутся вместе, ни на застолье, ни для миссии. Осознание того, как уходят люди. Словно отравляющее жало въелось куда-то глубоко под кожу. Почему-то всё больнее, всё тоскливее, будто наконец-то рухнуло что-то. Особенно сейчас, кажется, будто чувство потери лишь усилилось. Почему грусть стала сильнее? Почему всё сильнее это одиночество? Не странно ли?       Вдруг тот человек тоже …?       — Дураки вы все, нельзя хоронить живого. — Он качает головой, и пихает как можно дальше ужасные мысли, не имея ни единого доказательства.       Стало жутко, будто если тот будет даже думать о таком, то навлечёт беду. Как бы то ни было, за живых нельзя ставить свечу за упокой, не так ли? Ах, а знала бы Синьора, что Тарталья действительно так распереживался из-за неё, да вдруг переживает за кого-то другого, ещё, хочется верить, не погибшего, то подняла бы на смех за такую сентиментальность, похулила бы за «и без того излишнюю слабость». Может, даже больно дёрнула того за рыжие пряди или тот был бы награждён пощёчиной. Хотя какая же ирония — сама Розалина не смогла некогда пережить смерть другого, сохранив свой рассудок…       В ответ тот нобуси, что ещё недавно тянулся к своему мечу, немного помолчал, горько усмехается, вдруг звучит к рыжему незнакомцу почти сочувственно.       — Все так говорят, не виню. Но знаешь, ушедшие воевать, даже если и выживали, были сами не свои. Иногда умирали уже после боя, как будто их проклинало нечто. — Дрожащей рукой он показывает на свою голову, на свои тёмные волосы, иллюстрируя, будто лично видел, что-то, что-то знает, — Возвращались уже седыми.       Тарталья недолго думает, смотрит на своих «жертв» круглыми рыбьими глазами и в голове всплывает одна маленькая деталька. Седыми возвращались? Пусть вероятность и стремилась к нулю, но кое-что приходит на ум, когда могла бы быть.       Хм.       Ясиори…

****

      Человек, идущий, в тени зелёно-сизых куполов чувствовал себя одновременно чем-то чугунно тяжёлым и ускользающе невесомым. Места в которых он бывает одни и те же, и нигде он не бродит, вовсе не оправдывая одно из его новых прозвищ. Но вот он идёт по улице- секунда и его тут нет. Вот, говорят, видели синюю ткань возле театра, идущей — и она исчезла также быстро. Заметили шляпу возле пруда. Заметили шляпу у порта — хрупкие пару минут в пёстрой толпе. Вечно в движении. Вечно выполняя поручение. Взгляд не падает ни на одно лицо из толпы, почти не касается ни одного из прилавков с очередным «уникальным» набором глиняных ваз и зелёных ковров. Когда он кивал Нахиде он не чувствовал веса своей головы, прикреплённой к шее. Казалось, его когда-то успели пересобрать и набить изнутри ватой вместо всех его искусственных органов, забить ею все его возможные сосуды с его подобием «крови». И сложно поверить в то, что его кровь ещё внутри, такая же красная, как и тогда пролилась в руинах павильона Дзёрури.       Слова вылетали слабыми птенцами. Те, неоперившиеся, и сразу вон из гнёзд. Он почти не разговаривал, если к только нему не обращались первыми и ещё удостаивались толики внимания, так что язык мертвецки прилип к сухой глотке куском сырой плоти, как непрожёванный гнилой плод, не подступающим ни к зубам, ни к глотке, ни съесть, ни выплюнуть вон. Но, разумеется, обет молчания было бы сложно держать любому в этой людской густоте. И с вымытого дегтярным мылом языка привычно срывались колкости в адреса каких-то незнакомцев, пространные рассуждения и те ответы, выверенные, вежливые и простые, что нужно было слышать местному божку. И ни одно слова не ощущалось, не имело веса, но имело цепи, подобно поводку у собаки…       Он неизбежно привлекает внимание всех этих «зелёных беретиков». Каждый день. Все эти люди сначала поднимают глаза к широким полям шляпы, всматриваются в неё как в некоторое невозможное чудо, разверзая глаза, как на цирковом представлении. Он долго обдумывал то, насколько же эти люди потрясающие идиоты, если одна шляпа ввергает их в изумление. Только после того, как шляпа была бы замечена, встречные наконец обращали внимание на его лицо, странный макияж, и прочие черты…       Только потом до него начало доходить, в чём причина такого внимания к этой проклятой шляпе.       Такие шляпы не носят в Сумеру. Вообще.       Как бы сильно не пекло головы солнце, тут в моде совсем другие. Это всегда была та шляпа которую легче всего встретить за морями. на его родине. И среди детей, и стариков. И среди самураев, и среди кайраги. И среди городских, и селян, и даже среди чудаковатых ёкаев. В Инадзуме его шляпа вполне себе ординарная, что та старая, что эта, новая, лишь более украшенные, слишком богатые для шляпы простого бренного скитальца. И какая горькая ирония — навсегда оставаться с предметом от той страны, что он некогда в сердцах проклинал. Ненавидел. Презирал. Насмехался… Ничего не изменилось, кроме того, что на инадзумской широкополой шляпе теперь совершенно новый, невиданный южный узор, что разросся паразитом-лианой. И, казалось бы, он всегда может просто снять её и кинуть вон, но каждый раз отказывался от такой идеи, даже если этот золотой цветочный узор на ней казался ему тяжёлым и ненужным, как лишняя верхняя одежда в жару.       Почему он не может бросить эту глупость? Что за ребячество, зачем ему эта пыль от сгоревшего моста?..       По пути случайно встреченная им странная девушка, «зелёный беретик» тоже, при встрече, сначала вглядывалась в его шляпу, а затем уже в его лицо. Как и все здесь…       — Добрый вечер, вы «мастер шляпка»? Или правильно «парень-в-шляпе»? — Какая-то студентка глядит на него, почти что в рот заглядывает, но сама-то посмеивается с того, что говорит.       «Зелёный берет», какая-то студентка с пытливыми зелёными глазами, сама не чувствует, что говорит нечто глупое настолько, что оно даже не смешно? Он уходит от этой студентки, просто отворачиваясь и хмурясь.       То, как брошенное наспех единожды «мастер шляпка» укоренилось каким-то прозвищем было похоже на странный вид извращённого удовольствия. Или на странное вкусовое предпочтение. Одно дело было дать ему иное имя или звать каждый раз новыми прозвищами. Другое дело — даже не давать прозвища. «Парень в шляпе» ничем не отличалось от того, чтобы окликнуть незнакомцев, как «девушка в синем», «юноша в красном», «ребёнок с кудрями»… Его вариант звучало несмешной шуткой, что травили в тысячный раз.       Однако…       Ему было бы грешно жаловаться на излишнее внимание к шляпе или на очередное прозвище, не так ли? В целом, уже ничего страшного, если на заключённых за решётками показывают пальцем. Можно ли в таком случае заключённому действительно думать об обиде всерьёз? После всех преступлений? Нет, он должен быть благодарен, что не видит перед собой буквальных решёток и мшистой камеры в скрытых подпольях Академии. Благодарен, что он жив. Что его терпят. Что его пока не хотят пытать.       Он собирался бы скрыться восвояси, но та студентка всё следовала за ним… Её странное преследование было схоже с тем восторгом аудитории у именитых артистов. Только вот он не верит, что также был бы обожаем.       — Погодите, «мастер шляпка»! Вы знаете, в прошлый раз, в той аудитории, вы очень сильно впечатлили меня. Вы не преподаёте более?       — Нет. Я не лектор и не студент, что, кажется, достаточно очевидно. — Он отрезает, надеюсь, что она отстанет от него. Да и он уже не помнил что «в той аудитории» было, словно бы «зелёный беретик» выдумала эту аудиторию и события там с нуля…       — Вы казались очень талантливы. Что-то пошло не так? Почему нет? — Её речь тянулась как долгая смола с разрубленной ветки, почти с ребяческим капризом.       Человек, скрываясь под шляпой хмурится опять и шипит, чуть оборачиваясь:       — Что значит «почему нет»? Причём тут таланты? Может быть потому что я никогда не сдавал здесь ни одного экзамена и не учился ни в одном из ваших даршанов? Я здесь исключительно по… по просьбе.       «По просьбе»… Ага, конечно. Но иначе не сказать.       На лице этой назойливой девушки появилось вымученное разочарование. И тогда эта девушка хватает его рукав.       — А я видела вас в библиотеке, как вы что-то внимательно читали. Готовитесь к чему-то? Не просто же так вы проводили время там?       Не стоит разочаровывать, что там ему приходилось изучать чью-то тетрадку со стихами, изучать устаревшую газету… А потом поднимать брошенные       — И что с того? Довольно тебе, я не в составе Академии и ваши дела обсуждать не хочу.       Может быть, в Сумеру заключённые и имеют право на образование. А также не имеют права на гнев. Однако сложно отрицать то, что он уже гневался. Больше, о, намного больше чем, ему было негласно разрешено.       — Но вы ведь действительно очень эрудированы. Ваши труды более, чем интересны. Подумайте, «мастер шляпка», даже если вы начнёте карьеру с самого нуля, то, уверена, вы быстро станете одним из мудрецов. У вас море возможностей, даже если вы начнёте с самого начала, с самого низа, с первых вступительных экзаменов…       Зачем она это говорит? Может, сначала поинтересовалась бы, интересно ли ему слушать подробности карьерного роста и меритократии в Академии? Ах, да, «беретик» уже услышала это. Она просто отказывалась слушать, ослеплённая собственной правотой.       Он одёргивает рукав, прикусывая щёку изнутри, но хватка девушки на удивление сильна. И она, с несколько рыбьими глазами, широкими от переполняющих её эмоций, всё продолжает что-то надумывать голосом мягким, медленным и настойчивым:       — Впрочем, у вас очень красивый голос, вас будет приятно слушать. И я уверена что у вас также красивый почерк, это прибавит баллов вашим будущим очеркам-…       — Оставь ты меня уже в покое! Он отцепляет её от себя, толкает прочь, уже не скрывая своей злости. Голос повышается, нужно быть тише… Что ей нужно? Какие ещё очерки, Бездна их побери? Как бы он не хотел это скрывать, его лицо исказилось. Не то в отвращении, словно нашёл на своём рукаве противного жучка, не то в полной растерянности, словно окатили ведром ледяной воды.       — Только выслушайте меня, — Девушка всё ещё не отставала от него и шагнула ещё ближе, а её зелёные глаза будто бы сверкнули, — Я верю, что вы даже гениальны в своём роде. Возможно вы просто сомневаетесь в этом. Вы, видно, иностранец, «мастер шляпка»? Это ничего, это не умаляет ваши таланты и знания!       Её речь кажется омерзительно знакомой, но он хмурится сильнее, чуть щурится.       — У меня нет желания беседовать с тобой. Тебе это с первого раза было непонятно?       Однако зеленоглазая студентка переступает с ноги на ногу, думает над его словами несколько секунд, и по-детски хватает его за руку, но настойчиво. Снова готовится говорить, в грудь вбирается больше воздуха, её рот снова открывается…       …Он не выдерживает.       Плевать.       Прежде, чем взбешённый успевает подумать о своих намерениях, взмахивает рукой, освобождаясь от её пальцев и шлёпая тыльной стороной руки по её щеке. Она воротит голову от быстрого удара и только тогда «талантливый лектор с красивым лицом и голосом» понимает, что его удар был слишком сильным для человека без оружия или глаза бога. Переборщил. Этот злодей сам почти чтоиспугался, когда увидел как она пошатнулась и упала, кланяясь в бок, неуклюже садясь на пол и вытирая своё лицо после удара, наконец-то отводя от него взгляд. Но ударивший не почувствовал жалости, даже если чувствовал какую-то недосягаемую, неприятную горечь внутри…       Его фигура с нечитаемым лицом удаляется, пока студентка остаётся на земле. Стоило невольному собеседнику уйти, как её травяной взгляд тухнет будто бы становясь водянистым, более растерянным и испуганным… Словно бы её повязка на глаза спала.       Хотелось бы провести время в одиночестве или стянуть из Даэны очередную заунывную книжку, но его уже этим вечером ожидали. Даже если бы и хотелось не приходить, листва на окраинах, над ним и под ним и жестокое солнце будто бы напоминали о ней. Уже видна вечерняя сумрачная дымка. Он старается делать вид, что не знает, зачем его зовут именно в этот день, неизвестно пытаясь ли обмануть других или себя.       Однако его уже ждали в храме Сурастаны, он должен идти. Снова подниматься по плоским возвышающимся дорогам, между мхом и растительностью… Синяя тень над гладью сада возноситься к храму с мёртвым лицом, ожидая ничего хорошего. И когда он стоит перед тёмно-зелёными дверьми, то отводит взгляд вниз, толкая дверцу и проходя, будто виновато.       Его встречает одна улыбка. Детская, вежливая. Она не щурит свои огромные глаза       Его встречает вторая улыбка. Ещё более детская, более широкая       Его встречает третья улыбка. Предвкушающая и расслабленная.       А перед ними скатерть полная яств. Сладкого. Он осматривает это, видит какие-то орехи, что-то медовое, что-то разложенное в фигурные чаши, какие-то не то торты, не то пирожные… Секунды на размышление и Нахида приглашает, приказывая, присоединиться. Скатерть на полу Сурастаны была расстелена по очевидной причине и идущий к ним, хоть и садиться, но сразу же чутка отмахивается ладонью в невольном, твёрдом жесте.       — Ты знаешь, что я такое не ем. — он отрезает и смотрит на неё, ожидая от той здравого смысла или хотя бы прекращения этого спектакля. Может ему показалось и это изначально не для него? Пусть говорит уже ближе к делу.       — О, разве? — Она подносит ручку к своим губам в актёрском удивлении.       Плохо. Предчувствие было дурным. Приглашённый глубоко вздохнул, отказываясь разжёвывать очевидного, ожидая их слов       — Как Паймон помнит, на дни рождения всегда едят что-нибудь сладенькое! — Паймон визжит будто бы кто-то заставляет её пискнуть, потянув за ниточку сверху, — О, Люмин, помнишь, даже Е Лань съела кусочек торта к своему дню рождения? Хотя… И она потом заедала его сушённым перчиком, ох. Ну, всё равно! Разве же можно отказываться от такой вкуснятины? Странно.       Паймон показывает ручкой на вкуснятину вокруг и облизывается, кривя довольную мордочку. Если бы она не летала где-то выше всех, то, честное слово, напоминала бы не то противное дитя, не то лающую комнатную собачку.       Он оглядел сладости на коврике и смиренно опустился — попробует немного и уйдёт восвояси.       Пришедший ест кусочек, чуть жмурясь и вдруг понимает для себя. Переслащено. Кажется, будто торт целиком состоял из сахара. Может быть, ему с непривычки кажется? Он пробовал до этого что-то сладкое, когда то было неизбежно. Бисквиты, крема, шоколад, лепёшки, карамель, меласса, выпечка — они все на самом деле ещё были терпимы, если их не было чрезмерно много. Он не настолько хрупкий, чтобы подобно неженке падать в обморок, лишь прикасаясь к чему-то, что не по нраву. Но здесь… кажется, кондитера как намеренно попросили добавить настолько много сахара, насколько то возможно. На зубах заскрипело, язык хотелось отмыть водой от чрезмерной сладости… Как же приторно…       — Готовились специально для тебя. Тебе что, не нравится?       — Да. Мне не нравится. Это слишком–…       — Паймон вообще-то старалась! Как обидно. — Она перебила, — Так я и думала! Никаких подарков от Паймон больше не жди! Понял?       — И буду благодарен, если ты не будешь пытаться меня снова отравить или впредь выкидывать какую-то глупость. — Почти срываясь на досады, сохраняя холодный тон, юноша отодвигает прочь тарелку.       Люмин смотрит на Паймон, её бровки домиком в скупой жалости, словно бы слова обиженного действительно пос. Паймон пыхтит и перелетает к плечу Путешественницы, чуть прижимаясь в подобии утешительных объятий. Хуже капризного ребёнка. Нахида качает головой и вдруг встаёт подходя ближе к виновнику торжества и чужих обид.       — Она правда старалась. И не придумывай, оно вполне себе съедобное. — Нахида говорит, оправдываясь за подружку, задумчиво беря его ложку со сладостью в свою руку       — Почему я должен есть вашу стряпню? Не товарищи вы мне, чтобы терпеть что-то такое.       Неудачные подарки можно терпеть только от друзей, говорящий был в том уверен. Да и даже те бы не обошлись без откровенного комментария по этому поводу. Такая честность как раз лежала в основе доверия. Нахида вдруг хмыкает и касается его плеча. А затем чуть склоняет того, цепляясь за плечо, почти обнимая, и подносит ложку со сладостью к его треснувшим губам…       Он не успевает вымолвить «Что ты делаешь?!» Не успевает возмутиться, как в его рту оказывается эта сахарная масса, склеивающая весь его рот. Пока в глазах искрится недовольство, Паймон вдруг хихикает где-то под ухом при виде его лица обезображенного удивлением и отвращением       — Прекрати. — Он говорит строго, пока прожёвывает, а та тянется ложкой к десерту и снова хочет прикормить новой порцией.       — О, Архонты, да ты как подросток, что не хочет есть полезные овощи. Разве что, подростки редко отказываются от десертов! — Люмин смеётся, почти что дружелюбно скалиться и ест из своей тарелки свою какую-то свою желеобразную лиловую массу, — Вкусно же!       — Точно-точно! Прямо как трудный-трудный подросток! Паймон не знает сколько нужно терпения с ним… Паймон, кстати, всё ещё думает над прозвищем для тебя! — Говорит она, упирая ручки в боки и задирая носик. — Нахида, должно быть, святая, раз ещё терпит его под своим крылом.       «Мудро. Да, конечно, «трудный подросток», которому уже пятая сотня лет. И неблагодарный.» — Добавляет голос внутри едока.       Остаётся только закрыть глаза, опустить голову. Думай о дыхании, начни дышать, думай о темпе жевания, о частоте проглатывания, о темноте закрытых век. Не думай о том, что происходит и что с тобой позволяют делать… Вдох. Он двигает челюстью и про себя только и думает — держаться. Нельзя быть совершенно обескураженным дураком перед ней. Выдох. Да, она издевается, но всё же ей нельзя видеть его боль. Казалось бы надо было просто пытаться сохранять в себе ту гордость, крупицу которой обладает даже пленник. Но даже так было просто больно. И ударить, оттолкнуть как ту самую «леди зелёный беретик» не выйдет…       Руки обвиваются сильнее. Крепче. Почти касаются его шеи вокруг, пока другая ручка неаккуратно тянет к нему ложечку. Так и хочется извиться и выбраться, провалиться сквозь землю, только не дать бы ни единой душе в мире трогать себя, касаться его так, как вздумалось бы… Уйти бы им. Уйти бы самому. Теперь трапезничающего занимали разные картинки, что вспывали в темноте от остатков его памяти. Всё под контролем, это всё закончиться. Как она его отпустит, можно будет улететь, спрятаться бы где-нибудь среди огромных веток, попробовать задремать. В голове всплывали размытые воспоминания, пока глотка начинала щекотать, пока в животе, в самом чреве что-то перевернулось… Нужно дышать, дышать глубже. Спокойно дышать, мерно, держать этот ритм дыхания. Это неприятно, но это не самое страшное, что можно придумать ненавистному пленнику, это не так уж и ужасно, если то вовсе не было бы, вполне вероятно с его точки зрения, заслуженно. Это не смертельно, ничего же не выпытывают. К чёрту их, не увидят его смущения…       Он думает, а где-то внутри всё сильнее растёт чувство тошноты. Он глотает новую сладость и новый глоток как и заглушает эту тошноту, так и наоборот был маслом в огонь болезненного очага.       — Что у тебя с лицом? Ну, вкусно же, ведь, да, шляпушка? — Нахида останавливается на несколько недолгих секунд, приговаривает, словно дитя, что принесла любимую фарфоровую куколку к другим игрушкам и усердно поила песком да водой из лужиц.       Дожил до такого. До игрушечного чаепития куколок избалованной девочки.       О, нет-нет, с ним ничего серьёзного не будет. Он не отравится, он не заболеет, его не вырвет, а красная кровь обновится от лишней глюкозы быстрее, чем обычно очищается у прочих людей. Да и переслащенное блюдо даже близко не сравнилось бы с физической травмой, с гематомами, сломанным хребтом или вывихом, например. Чего говорить, он мог бы хоть каждое утро выпивать стаканчик ртути или вместо специй приправлять пищу крысиным ядом — не убьёт. Он мог съесть смертельные дозы любых продуктов в полной уверенности, что останется жив, наесться гвоздей, залить себя цементом, прожевать кусок земли, — видимо, нечто внутри него уничтожило бы любую угрозу, изварило бы в кислоте, если именно она внутри него. Ему даже не страшно гниение зубов. Но боль совершенно никуда не денется. Боль, что, к сожалению или к счастью, всё ещё была очередным доказательством того, что он живёт.       — Паймон так и знала, что он остался прежним… Какой противный. — Другая «игрушка» за столом поддакивает и скрещивает руки, пока её «хозяйка» кивает и смотрит, пронзает прикрытым золотым взглядом да злорадной улыбкой       Они все смеются. За пучиной черноты закрытых век, за почти полуночным мраком перед ним слышится радушный гогот и забавные комментарии. Смех. Как странно его слышать, когда его тело снова заставили испытывать боль, умудряясь при этом не применять насилия, оставаться «хорошими». Словно бы он сейчас сидел в действительно хорошей компании. Словно бы люди вокруг были его действительными друзьями. Словно бы не нужно было сидеть в такой группе склоняя голову, сидя у этой скатерти, тщетно пряча лицо за волосами, и позволять себе унижаться, терпеть, мертвецки держась за края своей одежды, пока казалось, что язык онемеет от навязчивого и зудящего приторного вкуса, а что-то внутри задрожит, содрогнётся и разболится сильнее, когда казалось, болеть уже не может.       — Даже он заслуживает свой праздник, правда? — Люмин снова рассмеялась и даже пододвинула какую-то тарелку ближе.       Он не видит какую, он не хочет раскрывать глаз. И даже знать не хочет, было ли то намеренной насмешкой или она правда думает, что его нелюдимость какой-то фасад, который нужно вскрыть как очищают пузырины от жёсткой кожуры. Как можно действительно думать, что его нужно от чего-то «скрести»?       Но это хорошо, если они так радуются, значит, он маскируется достаточно хорошо. Хотя, не хочется раскрывать глаза. Не хочет видеть её уродливую радость, её уродливую, но неподдельную радость от его побелевших костяшек и лёгкой дрожи в плечах.       Пока он всё неподвижен, сидел склонившейся фигурой, нёбо где-то внутри как склеилось. Кажется ещё немного и этот клей перекроет ещё и его лёгкие. Что-то чешется изнутри, невыносимо чешется, першит, хочется смыть это, но он глотает нечто сладкое снова, что не помогало ни разу. Прекратите… Его челюсти раздвигаются всё сложнее. Новая порция сладости тянется к нему, а он едва ли имеющий силы подыгрывать далее, только чувствует только как кусок крема небрежно мажет по губам и чувствует стук металлической ложки по его зубам. Стук, что словно разноситься по всей черепной коробке невидимой тонкой вибрацией… Тогда её ручки обнимают его плечи чуть сильнее, как будто подбадривая и притягивая ближе. Наконец, кончик ложки проникает, противно чуть елозя по твёрдому нёбу…       С глоточным зудом, растекающимся и внутри, и по языку, он поедает последний кусочек она наконец-то отпускает его и отходит, видимо довольная, а он открывает глаза, нечитаемые, стеклянные. Он сглатывает ещё раз, подавляя новую волну тошноты. Ещё раз, и ещё раз, пока на зубах что-то заскрипело и хрустнуло… Вроде бы он в порядке. И вроде бы, они это не увидели, даже если Нахида и не брезговала читать его мысли.       Он прокашливается и мысленно даёт себе пощёчину, сильнее, чем той «леди зелёный беретик». Соберись. Падать в обморок от такой ребяческой пытки было бы позором… Хотя о каком позоре или стыде можно говорить, разве у него остаётся гордость, за которую нужно бороться? Нужно ли держать высоко ту голову, на которую не наденут ни корону, ни терновый венец?       — Пригласим тебя как-нибудь снова. Мы всегда рады тебя видеть, ты знаешь. — Доноситься откуда-то сбоку, пока полутень этой тихой кельи Кусанали кажется ослепляющей до боли для только-только открытых глаз.       Ему остаётся только стереть остатки противной еды с губ, опустить глаза, в которых играет боль и дождаться, пока ему будет дозволено выйти из этого храма… С треснутых губ чуть было не сорвалось нечто отстранённо любезное, но тот одёргивает сам себя, к счастью, хранит молчание. Как было бы страшно действительно вдруг поблагодарить за… это.       Всё что теперь остаётся, так это дождаться минутки, когда ему будет позволено провести весь оставшийся вечер на крыше Академии, среди ветвей, где в тяжести можно будет впервые вспомнить этот день под небом, отдыхая от чужих касаний, впервые видя в этот день именно южное небо, южные звёзды и чувствуя непривычный тёплый ночной вечер…