Время

Спустя месяц... Эсмида, опираясь плечом о косяк двери в комнату дочери, стоит с кружкой кофе и с мягкой улыбкой наблюдает за девушкой, увлеченно наносящей пальцами краску на небольшой мольберт, установленный на уровне её глаз. Эвтида выглядит немного невыспавшейся и растрепанной, но по-домашнему милой с неаккуратным гулькой, которая наполовину распустилась, из-за чего окрашенные локоны закрывали нежный шелк темной кожи, пачкаясь в краске, которая была повсюду. Впрочем, свободная белая рубашка, которую Эсмида узнает и затёртые спортивные штаны выглядят не лучше. Девушка лишь фыркает на упавший на лицо волнистый локон и сдувает его так, чтобы не закрывал ей обзор, когда слышит тихий щелчок камеры и оборачивается на звук, удивленно смотря на улыбнувшуюся мать. - Доброе утро, милая. - Привет, мам. Ты чего так рано встала? - Эва жмётся под её взглядом и слегка даже паникует - она очень не любит, когда так неожиданно её застают в таком виде за любимым делом. Но мать не спешит подойти ближе и взглянуть что именно она рисует, поэтому появившееся было напряжение спадает, позволяя опустить плечи. Она лишь поджимает ноги, обнимает колени и смотрит на маму устало. - Детка, я понимаю, прошло всего две недели, но стоит немного воспрять духом. Думаешь, он бы обрадовался, увидев тебя такой? - её мама не ждет ответа, заканчивает говорить и уходит, пока Эва пытается приглушить вспыхивающие в ней противоречивые чувства от упоминания мужчины. - По больному бьёшь, мам... - болезненно шепчет девушка в пустоту, переводя отстраненный взгляд на мольберт. Порой аккуратные и нежные, порой резкие и дёрганные, линии спокойных ярких и темных тонов сплетались воедино в центре - они не смешивались, но становились единым целым, такими близкими и одинаковыми, и в тоже время настолько разными по той палитре чувств, которую в себе несли... Любовь, порожденная через боль. Случайно выигранная награда за прошедшие испытания. Вспыхивающие чувства, несущие в себе не страсть и желание, а аккуратность, нежность и заботу, которые мягко перетекают из тонких неуверенных линий в плотные, широкие, окутывающие. Готовность измениться ради друг друга и нежелание в друг друге что-то менять. Столкнувшиеся волей случая родственные души, которыми не должны были стать, понимающие друг друга как никто, пережившие слишком много... Она грустно улыбается уголками губ, проводя пальцами в краске по уголку мольберта, словно поглаживая его. Наверное, о значении этой картины она могла бы думать вечно, но её мысли неизменно будут наполнены печалью... Ведь вдохновением для неё стал он. Она не может сдержать скатывающиеся по щекам слезы, думая о прошедших двух неделях без него. Она ведь так беспечно позволила себе думать, что у них есть время, а оказалось, что времени у них теперь нет. А будут ли заветные "они"? Она за эти две недели плакала столько раз, и всегда одна причина перекрывала другую, и все они были так тяжелы, что эмоций девушка держать не могла. Она помнит, как находясь последний раз в его объятиях плакала у него на плече, беспрерывно прося прощения - ведь именно из-за неё это всё происходит с ним, и отец Ливия никак не успокоится - а он мягко гладил по волосам, прижимал к себе так крепко, как мог, сгреб девушку в охапку и весь чертов день ни на дюйм не шевелился, лишь бы она почувствовала, что он рядом, что не винит её. Она плакала на перроне, сжимая его в своих руках в этой чертовой, совсем некстати напоминающей о назначении его пути форме в единственном желании - не отпускать, не позволять ему садится в этот чертов состав, в отчаянном страхе не потерять его. Плакала, когда он смотрел в её глаза понимающе, ласково, с отчаянно рвущейся любовью и она так хотела сказать ему, что да - она любит его, да, она дождется, сколько бы не прошло времени. Но как назло в горле всё ещё стоял ком, не позволяя ему сказать эти чертовы заветные слова, а душа где-то внутри отчаянно выла вместе с сердцем, пока разум настойчиво возвращал воспоминания прошлого опыта и запрещал что-либо сказать. - Просто вернись ко мне... - шептала она словно в бреду, пока последние минуты, которые они ещё могли себе позволить, истекали. Она понимала, куда он едет, и её переживания не были безосновательными. - Вернусь, золушка моя. Только не плачь, красавица, не нужно. Как я могу к тебе не вернуться, ну? - его улыбка, ставшая такой родной за такой короткий промежуток времени, передавала не меньше боли, чем её слезы. А нежный шепот, окутывающий со всех сторон и крепкие руки на её теле - бережно хранимое последнее воспоминание о нем. Она помнит, как вылезший из приоткрытого окна едва ли не наполовину мужчина одним жестом показывал не плакать, махая рукой на прощание. Помнит, как ехала на такси вместе с Герсой, и они заливали друг другу кофты слезами и совершенно не обращали внимания на ошарашенного таксиста, который явно засомневался в их психическом здоровье. Помнит, как расчувствовавшаяся подруга, уже успокоившись, с волнением смотрела на неё вместе с её родителями, пока Эву душили непрекращающиеся слезы, которые давно, кажется, переросли в тихую истерику. Она не могла остановится плакать, её сердце болезненно сжималось, когда она с помощью подруги вышла из такси, и, стоило уехать автомобилю, просто села на землю, подобрав под себя ноги и сжимая кофту на груди трясущимися руками - ей хотелось просто вынуть душу из себя, настолько было больно. Она, не стесняясь, кричала и выла от терзающего всё её естество чувства тоски и потери очень важного. И она винила себя. Нет, не из-за того, что случилось - хотя и этому было место - а из-за того, что так и не смогла ему сказать. Ей оставалось лишь уповать на то, что он всё, как обычно, прочел в её глазах, но она так ненавидела себя, что не сказала ему, как его любит. Не договорила о том, чтобы он возвращался к ней, как к любимому человеку, который его точно дождется. Что она будет ждать - каждую чертову минуту, каждую секунду будет ждать его. А последнее воспоминание этого ужасного дня - окружившие её медики скорой и несколько уколов успокоительного, потому что оно начало помогать лишь после третьего. Врачей вызвала мама, которая не могла вместе с отцом и подругой успокоить плачущую более девяти часов без устали девушку. После этого на неделю наступило затишье. Она больше не плакала, покорно ходила с Герсой на упражнения по йоге, в торговые центры, на прогулки по парку - но они все видели, что это не было хорошо. Она словно перестала чувствовать что-либо, безэмоционально реагируя на всё, и то изредка, в основном её внимания можно было привлечь лишь хорошим встрясыванием, потому что она просто погружалась в себя, где было пусто и страшно. Она словно неосознанно держала эмоции в себе, сама не понимая, почему внутри, кроме сжимающей всё боли ничего нет. Даже оставаясь наедине с собой, она не плакала. А через неделю по видеосвязи позвонил он. Она сидела на перекуре на первой ступеньке крыльца, совершенно забыв в очередной раз про куртку - кому она нужна, если Эва вообще не чувствовала ничего, включая жуткий холод улицы? - когда вдруг экран её телефона загорелся и раздался звонок. Она не посмотрела кто звонит, просто взяла трубку, поставив телефон так, чтобы он опирался о перила и её темный силуэт было видно. - Даже не посмотришь на меня, красавица? Она выронила из вмиг ослабевших пальцев сигарету, слыша родной, знакомый до последней хриплой нотки низкий голос и повернулась к экрану ошарашенно, жадно всматриваясь в мягко, устало улыбающееся лицо мужчины. Через секунду её прорвало. Она помнит, что той ночью мужчина ни на секунду не позволил ей остаться одной, пока она не успокоилась, вернувшись в свою комнату и не уснула под чутким взглядом бледных глаз. Помнит, как боялась, что он после её незапланированной истерики прямо при нём подумает что лучше меньше звонить, но мужчина переубедил её в обратном, стоило ей заикнуться об этом. Помнит, как шептала ему, сонная после слёз и усталости за эту неделю о том, что любит - но слова так и не произнеслись, чтобы он их услышал, и ей вновь оставалось надеяться, что он сможет прочитать её безмолвные признания по губам. Помнит, как до последнего пыталась держать глаза открытыми и не спать, лишь бы хоть немного ещё побыть с ним, насладиться его взглядом, голосом, тихим смехом, когда он шептал ей об упрямстве одних золушек, которые не стремятся выспаться и обещал, что позвонит ещё, объяснял, почему не мог написать или позвонить раньше. - Я хочу тебе кое-что сказать, когда ты вернешься... - заикается она о их непростой теме во время второго звонка, когда чувствует себя немного получше и уже не плачет навзрыд у него на глазах. Она всматривается в его понимающую улыбку, когда он смотрит ровно в камеру. - Красавица, я не слепой же. - тихий смех с хриплыми нотками ложится на её душу бальзамом, делая эту ночь лучше. - Пообещай, что ты не будешь ни к чему себя принуждать. Всё хорошо взвесишь и обдумаешь, и скажешь всё только тогда, когда будешь готова. Она всё же не сдерживается, прикрывая лицо руками и стремясь как можно быстрее смахнуть скатывающиеся по щекам соленые капли, но улыбки не сдерживает ласковой. Он всегда её без слов понимал... Спустя месяц редких приятных ночей и частых не очень приятных дней в попытке успокоить собственную душу она позволяет Герсе и крутящемуся вокруг девушки Тизиану водить её куда угодно, чтобы отвлечь, но ей ничего не помогает. В попытке найти успокоение сама, она однажды отправляется на пешую прогулку по городу, и под вечер забредает в незнакомый, но красивый район, кажется, обустроенный по индийским традициям. Она не верующий человек, но когда одна из танцовщиц небольшого храма, посвященного Шиве и Парвати, рассказывает небольшой толпе, собравшейся у входа в храм, о молитве за любимого, она решается и покупает специальную свечу, которую аккуратно ставит на постамент у статуй божеств и молится - не по традициям, но искренне, как может. И это становится небольшой традицией, константой, хотя иногда она и ловит себя на мысли, что просто пытается саму себя обмануть, лишь бы не понимать, что она бессильна и ничего не может сделать, которую она старательно гонит прочь. Лишь однажды её мольба о том, чтобы он вернулся к ней живым дополняется желанием его увидеть в живую. Спустя полтора года службы мужчины Эва, страшась, что божества, которые, кажется, и правда оберегают его, посчитают это желание слишком большим и перестанут внимать её мольбам, но и сдержаться она тоже не может. Она работает, учится, зарывается в бытовую рутину с одним желанием - чтобы прошел как можно быстрее ещё один день, чтобы поскорее он вернулся. Они созваниваются чаще, и всё чаще не скрытое на лицах обоих желание близости и тоска от того, что ещё долго до его осуществления. Ей бы увидеть его хоть на один день... - Нет, ну ты представляешь. - её вырывает из мыслей новый клиент кофейни, в которую она недавно устроилась, и она дергается, улыбаясь нервно. Правда, длится это только секунду. - Черт подери, непруха какая. - между тем продолжает говорить её сменщица, усаживаясь за столик недалеко от её стойки. Эва быстро оглядывается, и понимая, что посетителей нет, подходит к знакомой красноволосой за столик. Кажется, та с кем-то по телефону болтает, но трубку бросает, стоит Эве появится возле неё. - Тебе как обычно? - знакомая кивает с усталой улыбкой и Эва возвращается за стойку, привычно делая большой капучино, краем глаза замечая, что знакомая, оставив за столом сумку, подходит к ней и опирается о стойку локтями. - Ты чего загруженная такая? С начальством что? - Да если бы, Эв. У меня родители билеты купили, к родственникам хотели съездить, а там оказывается наших уже и нет, они на отдых уехали. А эти пидоры... Короче, нельзя теперь ни вернуть бабки, ни обменять. - Элиза раздраженно ведёт плечами, забирая свой кофе из рук Эвы. - Я б их продала по дешевке, так кому они нужны? Не Майами ж. - красноволосая делает глоток и жмурится. - Вот сука, горячий. - Ты аккуратно давай, не обожгись. Куда хоть билеты-то? На Гаити, что ли? - с тихим смешком спрашивает Эва, по привычке схватив чашку и вафельное полотенце, чтобы её протереть. Элиза внезапно чем-то загорается, смотря на неё с надеждой. - Слушай, Эв, может у тебя кто найдется, чтобы их не проебать просто так? Я за мизер отдам. Просто у меня вообще никого, кто бы в Иран полетел. - Эва замирает, смотря на знакомую широко распахнутыми глазами. Когда красноволосая, не дождавшись реакции разворачивается, чтобы уйти к столику, Эва хватает её за локоть и даже не вслушивается в возмущения про пролитый кофе. - Сколько? - Нихера ж се воодушевилась. Родной кто? - Элиза хмурится, вперившись в Эву цепким взглядом и наверняка уже думает загнуть цену, но Эве так откровенно плевать на всё. - Любимый на службе. Полтора года не виделись, никак на билет не накоплю. - взгляд коллеги становится сочувствующим. Многие коллеги Эвы, включая Элизу, видели как к темнокожей девушке подкатывают посетители и даже некоторые работники, но она всегда всех отшивала, из-за чего многие думали, что она откровенная стерва, задирающая нос выше крыши, но теперь для Элизы пазл встал на места. Женщина молча достает из сумки билет и кладет его на стойку, смотря на молодую девушку с пониманием. - Раз так, то пускай за кофе будет. Лучше на благое дело пустить, чем проебать ради каких-то копеек. - Элиза пожимает плечами, смотря на недоуменную, но благодарную девушку, которая внезапно для женщины её обнимает, прикрывая рукой лицо. - Спасибо тебе огромное. - А мы то всем составом думали, что ты просто отшиваешь всех почем зря. А ты любимого ждешь, вот оно что... - Эва лишь кивает и смотрит на заветную дату. Вылет через два дня.