Андерсон

Родители не должны хоронить своих детей. На Земле любят эту истину — в самых разных, темных, кровавых формах. Вольнодумцы, терзающиеся поэты, гуманисты, альтруисты — и еще разные сорта неравнодушных граждан, призывающих к миру. Великому и беспощадному. Мир сам похоронит кого угодно — мир переломает и выпотрошит. С точностью хирурга, с упорством мясника. Да и справляется со своей работой куда лучше, чем самый трудолюбивый бюрократ — Андерсону ли не знать. Он хоронил своих детей — и детей тоже. Прятал армейские жетоны в сухие серые руки, сжимал их в кулак, задерживаясь пальцами чуть дольше положенного — чтобы потом эти руки, жетоны эти рассыпались огнем и пеплом. Или остались навеки в земле. У человечества всегда было много кладбищ — много форм захоронений. Космос — еще одна переменная. Ничего нового и удивительного: самые прекрасные вещи сродни самым опасным, в армии быстро учишь такие уроки. …мундир горло сжимает как в первый раз. И манжеты натирают, пуговицы тянут, а идеальный климат-контроль Цитадели, кажется, никто так и не удосужился починить за полгода. Хочется выплюнуть легкие, откашляться, затем — уйти, не разбирая дороги. Ноги знают каждый уголок этой треклятой станции. Он еще не писал Ханне. И не уверен, что хочет. Она была солдатом — но Ханна никогда не позволяла себе забыть об этом. Она была героем для всех нас — но Ханна тоже ею гордилась. Она так много значила для меня — но для Ханны она наверняка значила еще больше. Она заслужила не этого, в конечном итоге пишет он. Пальцы почему-то дрожат — Андерсон усилием заставляет себя собраться. Ему выражает соболезнования майор Киррахе — Андерсон и сам не знает, откуда помнит его имя. Не помнит он и что отвечает майору — сумбурно, лихорадочно, находясь где-то за сотни парсеков от Цитадели. Андерсон не признается себе вот в чем: Он всегда знал, что первой уйдет Шепард.