Глава 2

«У каждой семьи есть история, которую рассказывают всем, и другая — та, о которой стараются молчать». — Рик Янси

1998 год, Хогвартс-экспресс

— Тебе стоит относиться к этому проще, Рон, — уже, наверное, в сотый раз за лето сказала Гермиона. Она устало смотрела на друга, который мрачно наблюдал за мелькающими за окном полями и всем своим видом показывал, что возвращение в Хогвартс для него не начало новой жизни, а очередное наказание. Последние месяцы Рон был недоволен почти всем. Сначала тем, что их заставили помогать восстанавливать Хогвартс. Как он сам не раз говорил, они уже спасли магический мир и заслужили хотя бы год нормального отдыха. Потом выходными в Норе, где обстановка с каждым днём становилась всё тяжелее, и Гермиона, если честно, его понимала. После расставания Гарри и Джинни дом будто пропитался напряжением. Они продолжали жить под одной крышей, но разговаривали короткими фразами и только при необходимости. Иногда Гермионе казалось, что воздух между ними искрит сильнее, чем во время магических дуэлей. Рон метался между двумя огнями. С одной стороны была младшая сестра, с другой — лучший друг. Хуже всего было то, что никто из них так и не объяснил, что именно произошло. Гарри и Джинни заключили договор молчания: не рассказывать никому о причинах расставания. Гермиона знала правду. Джинни рассказала ей всё в первую же ночь, когда вернулась домой заплаканная, злая и настолько уставшая, что почти не могла говорить. Гермиона поклялась никому ничего не рассказывать и, честно говоря, была готова дать Непреложный обет, лишь бы больше никогда не оказываться между двумя настолько упрямыми людьми. К счастью, до этого всё-таки не дошло. В отличие от Рона, Гермиона сразу обозначила свою позицию: ничью сторону она принимать не собиралась. С неё хватило войны, ссор и постоянного выбора между людьми, которых она любила. Сейчас ей хотелось только одного — наконец начать жить спокойно. Как нормальный человек. Без смертей, проклятий, Тёмных Лордов и ощущения, будто мир в любой момент снова рухнет. Иногда она возвращалась мыслями в Австралию. К маленькому белёному домику в пригороде Сиднея, к двум вежливым незнакомым людям с её собственным разрезом глаз, которые продолжали жить чужую жизнь, выстроенную за то время, пока её рядом не было. Уэндел и Моника Уилкинс. Дантисты. Хорошие, спокойные люди. Понятия не имеющие, что у них где-то в Англии есть дочь. Гермиона провела там почти три недели. Шесть раз пыталась снять собственные чары памяти — и шесть раз ничего не происходило. Она привезла с собой все свои конспекты, всё, что смогла прочитать о ментальной магии, все ответы, которые смогла вытянуть из тех немногих специалистов по чарам памяти, что пережили войну. Ничего не работало. Один раз она просто села напротив матери на скамейке у моря и заплакала — Моника Уилкинс участливо предложила ей салфетку и спросила, всё ли в порядке. Гермиона вернулась в Англию через месяц, без родителей. И никто не спросил у неё, как прошла та поездка. Ни Молли. Ни Джинни. Ни Гарри. Ни Рон. Все знали, что Гермиона справилась. Гермиона всегда справлялась. И где-то глубоко внутри уже шептал неприятный голос: спокойная жизнь — это, видимо, роскошь, которая всегда проходит мимо них. Гермиона упрямо отгоняла эти мысли. Впервые за долгое время у неё появились вещи важнее страха за будущее. — Тебе легко говорить, — хмыкнул Рон, наконец поднимая на неё взгляд. — Ты всегда ставила учёбу выше всего остального. Он сидел, развалившись на скамье, и раздражённо постукивал пальцами по подоконнику. В этом жесте было больше усталости, чем злости, но Гермиона всё равно заранее выдохнула. Начинается. — Мы с Гарри вообще-то уже могли работать в Министерстве, строить карьеру, нормально зарабатывать, — продолжил Рон. — Но Макгонагалл решила, что всем студентам обязательно нужно вернуться в Хогвартс и доучиться. Он скривился, будто само слово «доучиться» было для него оскорблением. — Глупость какая-то. — Ты ведь понимаешь, что… — Знаю, можешь не продолжать, — перебил он, раздражённо закатывая глаза. — «Образование важно», «вы многое пропустили», «это нужно для будущего». Я уже выучил твою речь наизусть. Гермиона поджала губы, но промолчала. — Правда, Гермиона, — продолжил Рон уже спокойнее, хотя раздражение всё ещё звучало в голосе. — Мы заслужили право двигаться дальше. Мы воевали. Нас пытали. Мы бегали по лесам вместо того, чтобы сидеть на уроках. И теперь нам предлагают просто вернуться за парты, будто ничего не произошло. Он провёл рукой по волосам, и Гермиона внезапно увидела не упрямого мальчишку, который снова спорит с ней из принципа, а человека, которому до сих пор было страшно возвращаться туда, где всё напоминало о войне. Хогвартс для неё всё ещё был домом. Для Рона — местом, где они чуть не умерли. За лето он сильно похудел. Кожа на скулах натянулась, и Гермиона иногда ловила себя на том, что смотрит, как у него выступает жилка на шее, когда он молчит слишком долго. Он спал с палочкой под подушкой. И каждый раз, когда хлопала входная дверь в Норе, его рука дёргалась к бедру — там, где у обычных людей висел бы ремень с инструментами, а у него полгода висела палочка наготове. — Иногда нельзя перепрыгнуть через определённые этапы жизни, — тихо сказала она. — Особенно через те, которые тебя сломали. Уизли усмехнулся без тени веселья. — Вот поэтому ты и отличница, Гермиона. Он поднялся, направляясь к выходу. — Если тебя всё устраивает — прекрасно. Но тебе придётся смириться с тем, что не все с тобой согласны. Рон вышел из купе и аккуратно закрыл за собой дверь, будто боялся хлопнуть слишком громко. Гермиона проводила его взглядом и тяжело выдохнула. За время войны он изменился сильнее, чем ей когда-либо хотелось признавать. Исчез тот шумный, неуклюжий парень, который краснел из-за её колких замечаний, смеялся громче всех в Большом зале и вечно ввязывался в глупости вместе с ней и Гарри. Теперь рядом с ней был человек, переживший слишком многое. Война оставила на Роне шрамы, и не только те, что были видны. Он стал спокойнее, тише, гораздо осторожнее в словах и поступках, но вместе с этим между ними почему-то стало больше ссор. Будто после всего пережитого они разучились быть друг для друга чем-то простым и понятным. Гермиона понимала его, как бы больно ни было это признавать. Нельзя пройти через войну, вернуться прежним и просто начать строить отношения, будто ничего не случилось. Возможно, однажды у них действительно получится. Позже, когда они оба научатся снова нормально дышать. А пока им нужно было хоть за что-то зацепиться. Гермиона очень надеялась, что учёба сможет стать её опорой. Раньше ведь помогала. Всегда помогала. — Гарри, — тихо позвала она. Поттер вздрогнул, будто вынырнул из очень далёких мыслей. Он сидел, прикрыв глаза и устало откинув голову на жёсткую спинку сиденья. За лето он словно постарел на несколько лет: скулы заострились, под глазами залегли тени, а в каждом движении появилась осторожность человека, который до сих пор ждёт удара из-под угла. Очки лежали на колене. Без них его лицо выглядело беззащитнее, моложе — и одновременно гораздо хуже, как будто очки всё это время держали его на плаву. — Я знаю, что обещала никому ничего не рассказывать, — осторожно начала Гермиона, — но если ты хочешь поговорить, пока Рона нет… — Нет, — резко отрезал Гарри. Он даже не открыл глаза, только сильнее запрокинул голову назад, будто сам звук её голоса утомлял его. Гермиона замолчала. Губы сами собой сжались в тонкую линию, а глаза предательски защипало. Она была так зла на них обоих! Не потому, что им было плохо. Гермиона прекрасно понимала, насколько всем тяжело. Она злилась потому, что никто из них будто не замечал очевидного: ей тоже было плохо. Она одна пыталась держать их вместе, спрашивала, всё ли у них нормально, пыталась разговаривать, помогать, вытаскивать их из бесконечного молчания и хандры. Гарри и Рон так глубоко увязли в собственном горе, что совершенно перестали замечать человека рядом с собой.

***

1998 год, Хогвартс-экспресс

— Знаешь, приятель, тебе бы стоило быть помягче в этом году, — лениво протянул Тео Нотт, потягиваясь так, будто у него вообще не существовало костей. — Это твой шанс. Драко промолчал. Конечно. Как же всё просто. Будто все вокруг внезапно забыли, кто именно пытался убить Дамблдора, кто впустил Пожирателей смерти в Хогвартс и кто всё ещё носит Чёрную метку на предплечье. Единственный из своего поколения, кому в шестнадцать дали Метку — а в восемнадцать дали второй шанс. Подарок, который было невозможно ни вернуть, ни отработать, ни уничтожить. Иногда Драко казалось, что поцелуй дементора был бы куда гуманнее. Вместо этого ему дали «второй шанс»: Хогвартс, испытательный срок, ограничение на использование магии, постоянный надзор и целый год бок о бок с людьми, которые ещё вчера готовы были его убить. За лето он успел научиться ловить на себе тот особенный взгляд министерского служащего, каким на ипподромах смотрят на лошадь перед забегом: не сорвётся ли в ответственный момент. Каждые две недели его вызывали в Аврорат на формальную проверку. Палочку проверяли отдельно. Метку — отдельно. Психическое состояние — отдельно. И каждый раз, выходя оттуда, Драко удивлялся, что его до сих пор отпускают обратно домой. Да, именно об этом он всю жизнь и мечтал. — Драко, он вообще-то прав, — Пэнси наконец отлипла от плеча Тео. Сам Нотт всё ещё продолжал потягиваться, будто пытался растянуть позвоночник до размеров змеи. Салазар, как он вообще умудряется так выгибаться? — У тебя испытательный срок, — продолжила Паркинсон. — Всё ещё можно исправить, если будешь вести себя нормально. Никто не просит тебя облизывать Поттеру зад, просто перестань нарываться. — Себе это посоветуй, — холодно протянул Малфой. — Я уже выслушал достаточно нравоучений от матери. Спасибо, Пэнс, твои советы мне тоже не нужны. Пэнси раздражённо фыркнула. — А нам-то что терять? У Тео вообще ничего не осталось. Его единственный родственник гниёт в Азкабане, Нотт-мэнор полуразрушен, денег почти нет, а чистокровное общество делает вид, будто его не существует. Тео театрально развёл руками. — Зато я красивый. Сказал он это, как теперь говорил всегда, — на полтона выше нужного. Глаза за шуткой не успевали. — Очень полезно в условиях финансового краха, — сухо отозвалась Пэнси. — Я либо выйду замуж за какого-нибудь старого богатого идиота, который будет считать меня красивым приложением к себе, либо, так уж и быть, за тебя. Она сказала это легко, почти раздражённо, но Драко, который знал её с шести лет, расслышал ровно то, что она прятала под этим тоном. Пэнси была в ужасе. Её собственная семья весной начала говорить с ней так, словно за зиму она успела умереть. Она пыталась сдать Поттера Тёмному Лорду — и весь магический мир считал её мерзостью, а её родители — недостаточно решительной мерзостью, потому что в конце концов она не сдала никого. Нотт тут же ухмыльнулся. — Я тронут. Постараюсь к свадьбе найти хотя бы одну целую стену от родового поместья. — Не напрягайся, — бросила Пэнси. — На фоне твоего нынешнего положения даже стена будет выглядеть слишком амбициозно. Блейз тихо рассмеялся и сделал глоток из бутылки виски, которую каким-то чудом протащил в поезд. — А Блейз… — Пэнси закатила глаза. — Репутация его матери говорит сама за себя. Не сказать, что он вообще собирается когда-нибудь остепениться. Забини, развалившийся на скамье напротив, насмешливо отсалютовал ей бутылкой. — Клевета. Я невероятно стабилен в своём нежелании остепеняться. Шутка прозвучала легко, но Драко заметил, что Блейз пил уже меньше, чем час назад. Забини всегда переставал пить, когда чувствовал, что в разговоре кто-то начал сыпаться. Это была одна из тех вещей, которые Драко в нём ценил, не признаваясь себе в этом вслух. — Вот именно, — сказала Пэнси и снова повернулась к Драко. — А у тебя хотя бы осталось имя Малфоев. Нарцисса. Поместье. Деньги в Гринготтсе. Несмотря на репутацию, ты всё ещё выгодная партия. Уверена, родители Гринграссов уже мысленно подкладывают под тебя одну из дочерей. Драко медленно поднял на неё взгляд. — А репутация? Пэнси не сразу нашлась с ответом. — Тео никому не нужен из-за отца, Блейз — из-за матери, а ты так и осталась куклой в руках своего папаши, — продолжил Малфой. — Ты только что сама это сказала. Он горько усмехнулся. — Но когда речь заходит обо мне, все внезапно делают вид, что ничего не произошло? Пэнси отвела взгляд. — Драко… — Я Пожиратель смерти, Пэнси, — жёстко перебил он. — Не мой отец. Не семья. Я. Он резко поднялся на ноги. — Я получил метку. Я выполнял приказы. Я впустил их в школу. И если после всего этого старший Гринграсс действительно решит подложить под меня одну из дочерей, значит, он окончательно сошёл с ума. Он тяжело выдохнул, и злость в его голосе на мгновение дала трещину. — Я мог бы свалить всё на отца. На Волан-де-Морта. На страх. На что угодно. Драко посмотрел прямо на них. — Но это сделал я. Я и никто другой. После этих слов даже шум поезда стал казаться неуместным. Тео перестал ухмыляться, Пэнси сжала пальцы на складках мантии, а Блейз впервые за весь разговор убрал бутылку от губ. — Эй, Драко, всё, успокойся, — быстро сказал Забини. Он закрутил крышку бутылки, ловко спрятал виски во внутренний карман мантии и потянул Малфоя обратно на скамью. — Мы поняли. Хватит. Драко резко выдернул руку. — Да идите вы все к чёрту. Он отвернулся к окну. За стеклом мелькали тёмные поля и редкие огни, но Драко почти ничего не видел. Усталость навалилась тяжёлая, выматывающая, как будто он слишком долго держался исключительно на злости и страхе, а теперь даже они начали подводить. Блейз смотрел на него так, будто хотел что-то сказать, но впервые за долгое время не находил нужных слов. Пэнси молчала, Тео тоже не пытался разрядить обстановку очередной шуткой.

***

1998 год, Хогвартс

Скорпиус уже несколько часов дремал в гостиной башни, постоянно проваливаясь в тревожный, рваный сон. Каждый раз он просыпался с бешено колотящимся сердцем, влажными от пота висками и ощущением, будто вот-вот произойдёт что-то ужасное. Даже когда он снова закрывал глаза, нога продолжала нервно постукивать по полу, выдавая напряжение, которое он не мог ни подавить, ни объяснить. Башня, которую выделила им Макгонагалл, удивительно напоминала одновременно и башню факультетов, и соседнюю башню старост. Тот же нейтральный интерьер, будто специально созданный для студентов всех факультетов сразу: тёплые цвета, огромный камин, мягкий диван, несколько кресел, толстый плюшевый ковёр и небольшая маггловская кухонная зона. Очевидно, башню проектировали с расчётом на маглорождённых студентов. Лестница вела наверх, где располагались две спальни и общая ванная между ними. Всё выглядело до боли знакомо: три кровати с балдахинами, три письменных стола, три шкафа и широкие подоконники у окон. Будто они и не покидали свой Хогвартс. Только теперь девочки спали совсем рядом, не в отдельной башне факультета, как раньше. Каспиан и Джеймс давно отключились в спальне наверху, развалившись на соседних кроватях так, будто их вырубили ступефаем. Скорпиус тоже должен был спать, но тревога медленно разъедала его изнутри, и хуже всего было то, что он не мог рассказать о ней никому. Их родители многое не рассказывали. Со временем Скорпиус привык: между «детям знать необязательно» и «детям лучше не знать» в семьях вроде их всегда стояла очень тонкая, почти невидимая граница. А когда в прошлом году мать заняла кресло министра магии, эта граница превратилась в каменную стену. Любая случайная фраза за столом могла оказаться завтра в газетах. Любой выезд в Косой переулок — поводом для новых слухов. Их учили молчанию раньше, чем зельеварению. И всё же о большинстве вещей Скорпиус знал меньше, чем хотелось бы. Кэсси — ещё меньше: отец берёг её сильнее, чем сына, и Скорпиус давно перестал спорить с тем, что в их семье это работает именно так. Каспиан, Джеймс, Вивиан, Скарлетт — наверняка тоже не знали почти ничего. Их семьи договорились давно: то, что было до их рождения, останется за бетонными стенами. Детям оставляли только безопасные версии. Но кое-что Скорпиус всё-таки знал. То, чего другие, скорее всего, не знали. Он слишком хорошо помнил тот разговор с отцом. Ему тогда исполнилось восемь. Это был обычный вечер в мэноре: низкое солнце ложилось на пол длинными полосами, в кабинете пахло древесным дымом и чем-то терпким из бокала отца. Драко сидел в кресле у камина с расстёгнутыми манжетами, и Скорпиус, устроившись рядом на ковре, разглядывал его руку. Тогда он ещё не понимал, почему отец почти всегда носит длинные рукава. Не понимал, почему бабушка Нарцисса иногда задерживает взгляд на его левом предплечье, а потом отворачивается так, будто увидела что-то болезненное. Не понимал, почему дедушка Люциус никогда не говорит об этой татуировке, хотя у него была такая же. Скорпиусу казалось, что это просто семейный знак. Что-то взрослое, важное, малфоевское. — Пап, — спросил он тогда совершенно искренне, — а когда мне сделают такую же татуировку, как у тебя и дедушки? Нарцисса стояла в дверях кабинета — она зашла спросить что-то про вечерний ужин и не успела ни постучать, ни договорить, потому что услышала вопрос внука раньше. Она побледнела так резко, что Скорпиус испугался сильнее её реакции, чем собственного вопроса. Драко не ответил. Он только медленно поставил бокал на столик и опустил рукав, закрывая предплечье. А потом, не глядя на мать, очень тихо попросил её выйти. Нарцисса вышла. Перед тем как закрыть дверь, она задержала на сыне взгляд — один из тех её взглядов, которые Скорпиус позже видел десятки раз и научился узнавать. Так смотрят, когда хотят что-то сказать, но точно знают, что говорить нельзя. Драко долго молчал. Он рассказал не всё. Не те подробности, от которых восьмилетний ребёнок перестал бы спать по ночам. Но достаточно, чтобы Скорпиус понял: Чёрная метка не была семейной реликвией, знаком силы или чем-то, чем можно гордиться.        Это был след. Клеймо. Напоминание о том, что его отец когда-то принадлежал человеку, имя которого взрослые произносили либо шёпотом, либо с ненавистью. Драко объяснял спокойно, почти сухо, но именно от этого Скорпиусу становилось страшнее. Он впервые увидел в отце не только холодную уверенность, привычную сдержанность и малфоевское «держи спину прямо», а что-то другое: усталость, стыд и страх, спрятанные так глубоко, что ребёнок не должен был их заметить.        Перед тем как начать, Драко взял с него обещание. Никто не должен был узнать об этом разговоре. Особенно Кэсси. Особенно мать. Скорпиус пообещал и сдержал слово. За все эти годы он не рассказал ничего даже Джеймсу и Каспиану. Иногда ему хотелось. Особенно когда в газетах снова вспоминали прошлое Малфоев или когда кто-то из старших гостей на приёме слишком долго смотрел на рукав его отца. Но каждый раз он молчал, потому что тайна давно перестала быть просто обещанием. Она стала частью его самого. И теперь, оказавшись в 1998 году, Скорпиус впервые по-настоящему понял, что скоро увидит отца не таким, каким знал всю жизнь. Не взрослым Драко Малфоем, который научился жить после войны, любить Гермиону, воспитывать детей и молчать о самом страшном. Он увидит восемнадцатилетнего мальчишку с Чёрной меткой на руке. Того, кто ещё не стал его отцом. Того, кто, возможно, сам себя ненавидел сильнее, чем все остальные. Скорпиус резко вздрогнул, выныривая из полусна. Несколько секунд он не понимал, где находится, пока не услышал повторяющийся стук в окно. Тук. Тук. Тук.        Сова.        Он мгновенно поднялся с дивана и быстрым шагом подошёл к окну. За стеклом действительно сидела школьная сова с письмом в клюве. Макгонагалл наконец написала им.        «Уважаемые мисс Малфой, мистер Малфой, мисс Нотт, мисс Уизли, мистер Поттер, мистер Забини,        Спешу сообщить вам новости касательно сложившейся ситуации.        За прошедшую ночь мне удалось найти крайне мало полезной информации, и, признаться честно, даже она не внушает большого оптимизма. Тем не менее я уже связалась с людьми, которым доверяю достаточно, чтобы посвятить их в происходящее. На данный момент нам удалось избежать широкой огласки, однако это положение может измениться, если кто-либо из вас решит действовать самостоятельно.        Настоятельно прошу вас не предпринимать никаких действий без моего ведома. Я, преподаватели школы, профессор Снейп и несколько доверенных лиц сделаем всё возможное, чтобы найти способ вернуть вас домой как можно скорее.        Отдельно прошу проявить благоразумие и не вступать в контакт со своими родителями, каким бы сильным ни был соблазн. Ситуация в нашем времени значительно отличается от той, к которой привыкли вы, и любое необдуманное вмешательство может привести к последствиям, которые невозможно будет предсказать.        При этом я должна сообщить вам ещё одну важную деталь. Предварительные признаки указывают на то, что магия, перенёсшая вас в прошлое, связана не только с перемещением во времени, но и с защитными механизмами самой временной линии. Иными словами, существует высокая вероятность, что после вашего возвращения люди этого времени не сохранят прямых воспоминаний о вашем появлении. Воспоминания могут быть вытеснены, искажены или заменены более безопасными для времени версиями событий.        Это не означает, что вы можете вести себя неосторожно. Даже если память людей будет изменена, последствия ваших действий всё равно могут остаться.        Дополнительно сообщаю: начиная с сегодняшнего дня на территории Хогвартса будут дежурить авроры. Вы сможете обратиться к ним так же, как ко мне или преподавателям школы, если возникнет необходимость.        Свободный вход и выход с территории замка временно запрещён — как для магических существ, так и для немагических. Эти меры приняты во избежание утечки информации в Министерство магии и прессу.        Несмотря на обстоятельства, вы будете обязаны посещать занятия. Это решение принято не только из образовательных соображений. Ваше постоянное отсутствие вызовет больше вопросов, чем присутствие среди студентов. Хогвартс полон людей, которые умеют замечать странности, а в нынешней политической обстановке любая странность слишком быстро превращается в слух, донос или газетную статью.        Сегодня вечером вы также должны присутствовать на праздничном ужине и пройти распределение по факультетам. Это позволит официально включить вас в школьный распорядок, закрепить ваше пребывание в замке магически и объяснить ваше появление остальным студентам без лишних подозрений.        Полагаю, если Распределяющая шляпа однажды уже определила ваше место, она не ошибётся и во второй раз.        Возможно, моё решение покажется вам странным, однако, как директор Школы чародейства и волшебства, я прежде всего обязана обеспечить студентам безопасность и достойный уровень образования независимо от того, из какого времени они прибыли.        Надеюсь, однажды вы оцените это решение, когда вернётесь домой и не будете вынуждены повторно проходить последний учебный год.        Ваши вещи, учебники и всё необходимое домовые эльфы доставят в комнаты в ближайшее время.        С уважением, директор Хогвартса Минерва Макгонагалл P.S. Я понимаю, насколько вам сейчас тяжело. Не теряйте друг друга. Это единственное, о чём я пока могу попросить с уверенностью. М. М.»

***

Эльфы пришли на рассвете — трое, с серебряными подносами, на которых лежали аккуратно сложенные школьные мантии, белые рубашки, серые джемперы и серые галстуки без эмблем факультетов. Первые две минуты подростки даже не успели возмутиться: эльфы поставили подносы, поклонились, а потом самый старший — лысый, со сморщенным лицом и серебряным значком на груди — поднял палочку и произнёс заклинание прямо в лицо Скорпиусу. — Эй! — вскрикнула Кэсси. — Финита! — раздражённо повторил эльф и направил палочку на Каспиана. — Финита! Финита!        Заклинание срабатывало в воздухе, но ничего не происходило. Эльф нахмурился, переглянулся с двумя другими.        — Снимать чары! — пропищал он. — Снимать сейчас же! Юные хозяева не имеют права прятать лицо в школе директора Макгонагалл!        — Никто ничего не прячет! — взвилась Скарлетт.        — Это собственный облик, — перебил её Скорпиус, осторожно отступая на полшага и закрывая Кэсси плечом. — Никаких чар нет. Проверьте, если нужно.        Они проверяли ещё минут двадцать. Снимали гламур — без результата. Заставили каждого выпить по глотку прозрачной зелёной дряни, которая, по словам старшего эльфа, нейтрализовывала любое известное оборотное зелье. Никто не изменился. Эльфы переглядывались всё мрачнее. Лица подростков оставались такими же, какими они вошли в эту башню: слишком приметные, слишком узнаваемые. — Так, — пробормотал наконец старший эльф, и его уши задрожали от досады. — Раз нельзя снять — будем накладывать сами. Юные хозяева должны быть в подходящем виде. Кэсси успела открыть рот, чтобы возразить, когда он направил палочку прямо ей в лицо. — Эй! — рявкнул Скорпиус и шагнул вперёд, но эльф уже произнёс заклинание. Воздух у щеки Кэсси замерцал — попытался лечь тёплой дымкой, как обычный гламур, — и тут же погас, не коснувшись её кожи. Эльф поднял палочку выше, повторил с другой стороны. Дымка снова собралась в воздухе. Снова рассеялась. — Невозможно, — пропищал второй эльф. — Магия не ложится! Они попробовали ещё на Скорпиусе. На Каспиане. На Скарлетт. Один из них попробовал что-то особенно агрессивное на Вивиан — Каспиан тут же сдвинулся между ним и ней так быстро, что эльф отпрянул сам, и заклинание прошло мимо. Каждый раз результат был один и тот же. Их собственные черты не давали себя ни снять, ни накрыть. — Хватит, — наконец сказал Скорпиус. — Вы ничего не сможете. Это наши лица — и, судя по всему, что-то очень сильно хочет, чтобы они оставались именно такими. Передайте директору Макгонагалл, если хотите. Она в курсе. Эльф со значком ещё несколько секунд недоверчиво щурился на него, потом резко поклонился — и трое эльфов исчезли разом, втроём, одним коротким хлопком. Только когда они исчезли, Скарлетт медленно подошла к зеркалу, подняла с пола свой галстук и сказала тихо, скорее себе, чем остальным: — Кто-то очень хочет, чтобы нас точно узнали.

***

Скорпиус молча достал из кармана письмо Макгонагалл, которое получил ночью, и протянул остальным. Они читали по очереди, передавая лист из рук в руки, а потом Скарлетт так же молча вернула его Скорпиусу. Малфой сложил пергамент пополам и убрал во внутренний карман мантии. На несколько секунд гостиную заполнило не молчание, а какое-то общее, почти физически ощутимое напряжение. Вивиан стояла в середине спальни в новой школьной форме с таким лицом, будто письмо Макгонагалл лично её оскорбило. Джеймс сидел на краю кровати, всё ещё сонный, с растрёпанными волосами и мрачным лицом. Каспиан застёгивал пуговицы на белой рубашке, прислонившись плечом к шкафу. Скарлетт крутилась у зеркала, недовольно поправляя безликую мантию, а Кэсси, уже полностью собранная, стояла у двери и нетерпеливо постукивала пальцами по косяку. Скорпиус сидел в кресле ближе к окну. Профессор Снейп жив. От этой мысли странно сжимало где-то под рёбрами. В их времени Северус Снейп умер, когда близнецам было десять. Скорпиус помнил тот год хорошо: отец уехал на трое суток в какую-то маленькую каменную церковь в Шотландии и вернулся постаревшим лет на пять. Мама плакала молча, наливая чай. Бабушка Цисси не выходила из своей комнаты весь день. А дедушка Люциус так и не сказал ни слова — просто сидел в кресле и смотрел в огонь. Для Скорпиуса Снейп всегда был полузагадкой: тёмная, насмешливая фигура, которая приходила в мэнор без предупреждения, оставалась обедать, очень редко улыбалась и почему-то всегда умела точно сказать, что именно сделал не так каждый ребёнок в комнате. Он же научил Скорпиуса делать первое в жизни умиротворяющее зелье — стоя сзади и поправляя угол, под которым внук Драко держит нож. Скорпиус помнил его насмешливый, протяжный голос. Помнил, как тот один раз — единственный за всю жизнь — назвал его по имени, а не «мальчик Малфой». Отец называл его крёстным. И вот теперь Скорпиус сидел в башне Хогвартса, в восемнадцать лет, и пытался представить, какой Снейп — настоящий, живой, не воспоминание — встретит их сегодня вечером в Большом зале. Получалось плохо. — Она хочет, чтобы мы ходили на учёбу?! — возмущённо взвизгнула Скарлетт, злобно дёргая себя за отвратительный серый галстук. — Вообще-то, в нашем времени директор Макгонагалл поступила бы точно так же, — мрачно заметил Джеймс. — Вы забыли её совместную лекцию с тётей Гермионой о важности образования? — Нам тогда было тринадцать, и мы чуть не разнесли половину школы на втором курсе, — протянул Каспиан, застёгивая последнюю пуговицу. — Они просто не знали, что разговаривать надо было не с нами, а с дядей Джорджем и дядей Фредом. Это вообще была их идея протестировать новый товар прямо в школе. Скарлетт фыркнула, Джеймс коротко усмехнулся, а Вивиан прикрыла рот ладонью. Смех вышел нервным, но всё же на мгновение стало легче — после визита эльфов в этой башне почти час дышалось как в стеклянной банке. — Мы точно не будем рассказывать ей о наших догадках? — спросила Скарлетт, всё ещё стоя у зеркала. Выданная форма ей категорически не нравилась. Она поправляла мантию так, будто от правильного положения складок зависело хоть что-то. — А если это она? — неожиданно сказал Скорпиус. Все сразу посмотрели на него. — Что? — нахмурился он. — Откуда мы знаем, что её будущая версия не сошла с ума? Может, это вообще сделала Макгонагалл из нашего времени. — Всё равно получается, что эта Макгонагалл не опасна, — заметил Каспиан, наконец отталкиваясь от шкафа и садясь на край дивана. — Если она хотела нас убить, вряд ли стала бы тащить сюда и устраивать весь этот цирк с безопасностью и рукой помощи. Я бы не стал подозревать бедную старушку. Война только закончилась, ещё нас ей не хватало. — Старушка, которая одним взглядом заставляла нас на третьем курсе ходить по струнке, — сухо напомнил Джеймс. — Именно. Не будем злить женщину с таким опытом воспитания подростков. Скарлетт закатила глаза, но уголки её губ дрогнули. — И вообще, — продолжил Каспиан, уже серьёзнее, — как мы поймём, кто за этим стоит, если никто в этом времени даже не знает, что происходит? Бред какой-то. — Это не казалось бы таким бредом, если бы наши родители хоть что-нибудь нам рассказывали, — раздражённо сказала Кэсси. Она стояла у двери, прямая, собранная, с идеально завязанным серым галстуком. Идеально завязанным, потому что переделанным три раза — Скорпиус заметил это, даже не считая. Издалека она больше всех остальных походила на человека, который готов выйти к ужину и сделать вид, что всё под контролем. Только Скорпиус видел: лопатки у неё прижаты к стене, а пальцами она впилась в косяк так, будто без него не удержится на ногах. — Всё это явно связано с тем, что происходило дома последний месяц, — сказала она. Скорпиус задумчиво нахмурился. — Думаешь, мы просто ещё один способ надавить на наших родителей? — Думаю, кто-то слишком долго бил по ним со всех сторон, а потом решил ударить туда, где больнее всего, — ответила Кэсси. — По нам. — Наследники, — задумчиво сказал Джеймс. — По крайней мере, вы точно. — А ты, конечно, бедный сирота без единого кната, — хмыкнул Каспиан. Джеймс покосился на него. — Я не об этом. Мне, кроме фамилии Поттер, наследовать особенно нечего. Отец отказался почти от всей этой светской ерунды, а деньги держит в маггловских банках под процентами. — Очень по-поттеровски, — присвистнул Каспиан. — Денег там всё равно хватит ещё на пару поколений, — нехотя признал Джеймс. — Но устраивать путешествие во времени ради моего наследства? Слишком сложно даже для людей, у которых очень много свободного времени и очень мало здравого смысла. — У нас тоже не сходится, — тихо сказала Скарлетт и села на подлокотник кресла рядом со Скорпиусом. — Если бы дело было только в наследниках, они могли бы ударить по кому угодно из младших. У наших родителей детей достаточно, чтобы чистокровные бабушки падали в обморок от одной мысли о семейных обедах и возможностях сватовства на них. — Кар! — возмущённо выдохнула Вивиан. — А что? Это правда, — Уизли пожала плечами. — Мы важны, но не незаменимы. Не в смысле семьи, а в смысле фамилий, денег и дел. Кэсси медленно нахмурилась. — Значит, дело не в наследстве. — И не в бизнесе, — добавил Скорпиус. — Виноградники, клиники, Вредилки, бутик тёти Пэнси, статьи про маму… Они били по всему сразу, но нас не трогали до вчерашнего вечера. — Может, потому что нас берегли на потом? — тихо спросила Вивиан. — Тогда вопрос не в том, что мы унаследуем, — медленно сказала она. — А в том, что мы знаем. Или в том, что мы можем сделать. Скорпиус поднял на неё взгляд — и на долю секунды замолчал чуть дольше, чем следовало. «Кое-что мы знаем», — вертелось у него на языке. Точнее, кое-что знает он сам. Но между знанием и обещанием нельзя пройти, не разорвав одно из двух, а одно из двух Скорпиус разрывать не собирался. — Мы знаем меньше, чем думаем, — наконец произнёс он. — И, очевидно, кто-то очень хорошо позаботился о том, чтобы мы знали ещё меньше. — Вот именно, — ответила Скарлетт. — А кто-то, похоже, знает о нас больше, чем мы сами… — Всё дело в нашей магии, — тихо сказала Кэсси. После этих слов спор оборвался сам собой. Каспиан машинально коснулся клыка на шее. Джеймс отвёл взгляд к окну. Кэсси перестала постукивать пальцами по косяку. Скарлетт замерла, машинально теребя край манжеты. Скорпиус поднял взгляд на сестру. Её серые глаза на мгновение вспыхнули зелёным, и он почувствовал знакомое давление у висков. Малфой резко отвёл взгляд, не давая связи раскрыться полностью. Родители запретили им делать это ещё много лет назад. Хватало и того, что они постоянно торчали в головах друг друга. — Значит, мы идём на ужин, проходим распределение, делаем вид, что всё нормально, и стараемся не заговорить с собственными родителями? — спросила Вивиан, стараясь не замечать появившегося в комнате напряжения. — Именно, — сказал Скорпиус. — Прекрасно, — Скарлетт выпрямилась и поправила серый галстук. — Обожаю простые планы, в которых провалиться можно буквально на каждом шагу. За окном башни Хогвартс постепенно наполнялся новоприбывшими студентами. В коридорах становилось шумнее: где-то хлопали двери, по лестницам проходили эльфы, внизу начиналась подготовка к праздничному ужину. Через несколько часов в Большой зал войдут студенты 1998 года. Гарри Поттер. Рон Уизли. Гермиона Грейнджер. Драко Малфой. Пэнси Паркинсон. Теодор Нотт. Блейз Забини. Луна Лавгуд. И все они будут совсем не теми людьми, которых их дети знали всю жизнь. Скорпиус поднялся первым и машинально коснулся внутреннего кармана — проверил, что письмо на месте. — Тогда нам пора.        Кэсси открыла дверь, но никто сразу не вышел. На секунду все шестеро задержались на пороге, будто за этой дверью начинался не коридор Хогвартса, а прошлое, к которому их родители так долго не подпускали. Потом Джеймс тихо выдохнул: — Ну что, познакомимся с легендами? Скорпиус посмотрел на него и криво усмехнулся.       — С легендами проще, Поттер. Они хотя бы молчат, а наши родители делать этого точно не будут.       И только после этого они вышли из башни.