Глава 10. Слабость, зависимость и последствия

Кащей возвращается, когда за окном уже сгущаются сумерки. Василиса, сжимая в руках учебник по алгебре, вслушивается в его шаги за стеной, и когда дверь в комнату тихо открывается со скрипом, закрывает глаза, сворачивается на диване в клубок. Кащей проходит внутрь, судя по шагам, подходит ближе, и Васе стоит большого труда не выдать себя. Ей совсем не хочется видеться с ним, утренний случай заставил задуматься, заставил испугаться… Как будто бы после вчерашних объятий его слегка перемкнуло, и теперь Васе меньше всего хотелось разговаривать с ним и смотреть ему в глаза. Пальцы предательски дрожат, когда Кащей мягко забирает учебник по алгебре из её рук, шелестит страницами, видимо, решив пролистать его. Василиса цепляется руками за подушку, Кащей вынимает из-под неё одеяло. Домашнее платье задирается выше коленей. Проходит несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем пальцы Кащея цепляются за подол, мажут горячим по коже, и Вася понимает, что ещё мгновение, и она дернется в сторону. Кащей натягивает подол ниже, накидывает сверху одеяло и как ни в чем не бывало уходит из комнаты. Василиса открывает глаза, лицо горит и всё внутри трясётся. Где-то за стенкой Кащей гремит посудой, сама Василиса, наварив кастрюлю супа, есть не стала, кусок в горло не лез. «А что, готовишь ты хорошо, хозяйство вести умеешь, остальному научу…» В голове, словно птица в клетке, бьётся только одна мысль. Надо бежать. Как бы Вася ни обдумывала ситуацию вдоль и поперёк, все сводилось к одному. До Нового года всего неделя, а что будет дальше одному Кащею известно. Главное, встретиться с отцом и вместе они что-нибудь придумают, может быть пойти в милицию или вообще переехать в другой район. Казань большая, может и не найдёт, перебесится и забудет. В полудреме Василисе снятся формулы по алгебре, Кащей, держащий за горло её одноклассника Эдика и его брат, который вчера, прежде чем уйти из качалки, посмотрел на неё глазами полными ненависти, во сне он стоял рядом с Кащеем, смотрел равнодушным взглядом на Эдика и повторял только одно: «Не отдаст». Вася просыпается от того, что непривычно тихо. В комнате темно, но в коридоре горит свет, стоит огромных усилий подняться с дивана, подойти ближе к двери и осторожно выглянуть. Дверь на кухню прикрыта, и за ребристым стеклом виден только свет и силуэт Кащея, медленно передвигающегося по кухне. Василиса делает пару шагов вперёд, гадает видно ли её, осторожно толкает дверь и застывает на пороге. Кащей, стоя посреди кухни в майке и трениках, затягивает медицинский жгут на руке, придерживая один конец зубами. Взгляд скользит по столу, где рядом с пустой тарелкой из-под супа лежат шприц, вата, остатки водки в рюмке. Василиса пересекается взглядом с Кащеем, тот не выглядит так будто его застали врасплох. Как ни в чем не бывало, он отпускает конец жгута из зубов, раздраженно выдыхает: — Ты разве не спишь? Василиса хлопает глазами, нервно сглатывает, не зная куда себя деть. — Я воды хотела попить, — врёт. Кащей лишь хмыкает в ответ, поворачивается спиной, махнув рукой, словно давая разрешение. Василиса медленно подходит к плите, наливает воды из чайника в кружку, чувствуя как Кащей прожигает взглядом её спину. Теплая. Противная и теплая вода, и накипь как будто бы скрипит на зубах. Василиса продолжает цедить её и поворачивается лицом к Кащею. — Спросить чего хочешь, царевна? — он постукивает пальцами по столешнице в опасной близости от шприца. Это кажется таким далеким, таким нереальным. В Казани нет группировок, в Казани можно спокойно ходить по улицам, в Казани нет… Василиса бормочет себе под нос это слово, но голос не может подняться на тон выше, ведь в школе проводили классный час не так давно, рассказывали как это страшно. Человек перестаёт быть человеком. Сознательно травить себя может только тот, кому уже нечего терять. — Вам… вам десять тысяч на это нужно? — Василиса хмурится, в голове только сотрудница ПДН в форме, статная и высокая, спокойно рассуждает о вреде зависимости. Кащей качает головой и улыбка, гуляющая на его губах, не предвещает ничего хорошего. — Не тебе меня судить, Вася, — его глаза снова становятся отдалённо похожи на тёмные провалы, — у всех есть свои слабости. У тебя вот какая слабость? Молчание между ними нервно дрожит, как натянутая струна. Взгляд Кащея медленно скользит по её лицу, словно ответ на его вопрос можно было прочитать на Васином лбу. — Точно не наркотики. Брови Кащея скользят вверх, он кривит губы в раздражении и машет в сторону выхода. — Иди спать, тебе не на что тут смотреть. Василиса медленно шагает к двери, останавливается цепляясь рукой за покоцанный косяк, как будто утопающий за край лодочного борта. — От этого можно умереть… Попытка не увенчалась успехом, потому что Кащей, вскинув свою кудрявую голову, скалится, словно зверь. — По-русски сказал тебе «иди спать», по казахски надо?! Я могу! Василиса чувствует, как к глазам подступают непрошенные слезы, она тихо прикрывает дверь в кухню и, зажав рот, скрывается в ванной. Приходится закрыть дверь на щеколду и включить воду, чтобы осесть на холодный пол и уткнуться в колени, сотрясаясь от рыданий. *** Ругань из-за стены не затихает ни на секунду. Вахит блуждает взглядом по потолку, пока лежит на кровати, сколько раз мать говорила, чтобы не ложился на чистое одеяло в спортивках, но сейчас не до этого. Руки сами собой сжимаются в кулаки, когда в стенку с громким ударом прилетает что-то или кто-то, так что с полки падает старый учебник по географии чуть ли не на голову Зиме, тот вскакивает на ноги, идёт в сторону балкона, зябко трясёт плечами, ступая голыми ногами на холодный пол. Смежный балкон завален всяким хламом, и на самом краю дымится самодельная пепельница из консервной банки, полная окурков. Вахит осторожно перевешивается, чтобы прислушаться к происходящему в чужой квартире. — Заткнулся, щенок неблагодарный! — из-за приоткрытой балконной двери слышатся грубый мужской голос, затем как какой-то стеклянный предмет, скорее всего бутылка, разбивается обо что-то. Но судя по громкому вскрику «сука!» всё-таки об кого-то. — Я ещё с твоей мамаши спрошу за твоё воспитание, где эта тварь?! — От матери отстань, алкаш херов! — Турбо вылетает из комнаты наружу, громко хлопает дверью так что стекла опасно вздрагивают. Валера не замечает Вахита, наблюдающего за ним, растирает лицо ладонями, пытается смахнуть кровь со лба. — Турбо, — тихо зовёт Зима. Валера поднимает глаза, пересекается с ним взглядами, на его лбу ссадина в кровавых подтеках. — Б-бутылкой в меня кинул, прикинь?.. — Турбо тыкает пальцем себе в лоб и тихо ухмыляется. — Мать дома? — Нет, — качает Турбо головой в ответ, — к тётке отправил. Вахит знал, что Валерин отец колдырит и колдырит по черному, и так было всю жизнь. Вечно избитый Валера, который когда был мелким отсиживался на балконе и старательно делал вид, что не плакал и в общем-то ему всё равно, так-то особо ничего не поменялось, Турбо всё также отсиживается на балконе, правда уже не такой избитый. С возрастом стал отцу сдачи давать, но не в полную силу, потому что мать переживала, просила, плакала… «Валерик, он же папа твой, он тебя любит, просто…» Просто. Всю жизнь это ебучее просто. Оно живёт на дне бутылки и от него на утро башка раскалывается. А Вахит, с самого детства слушающий «концерты» из соседской квартиры, сам для себя решил, что лучше уж вообще без отца как они с матерью, чем с таким. Мать, пусть и работала много, и часто уходила в ночную, медицинская сестра профессия неблагодарная, как она любила говорить, зато Вахит всегда знал, что мог вернуться домой и мать его будет ждать. Хоть какого, слепого, хромого, избитого после пробега, под ручку с местным участковым, не зря же Гульсум своего сына Вахитом назвала, единственный, по другому никак. — Чего с ней не пошёл-то? — Вахит обращает внимание, что Турбо тоже стоит босиком. — Да у них и так там, три человека на одно койко-место, коммуналка же, и не переносит она меня, — фыркает Турбо, — знает, что мотаюсь, говорит, сама приходи, а бандита своего приводить не вздумай. Вахит поджимает губы, протягивает руку и кивает в сторону своей комнаты. — Нет-нет-нет, Зима, — Турбо выставляет ладони вперёд, — я и так слишком… — Лера, — Вахит смотрит исподлобья, и рот Турбо сжимается в тонкую полоску, опять со своей «Лерой», придурок лысый… Вахит помогает ему перебраться на свой балкон, в ответ на то, что вся верхняя одежда осталась дома, машет руками, потом чего-нибудь придумаем. — Холодно, блин, — Валера в одном тонком свитере и штанах шагает в комнату, — и перед матушкой твоей неудобно. — Она в ночную, — отрезает Зима, — пошли в кухню. Турбо недовольно шипит, пока ему обрабатывают лоб, до последнего отказывается есть суп, но Вахит твёрдо обещает вылить Валере его за шиворот, если он не согласится, поэтому приходится есть и старательно делать вид, что не такой-то он голодный. Зима в это время грызёт сушки с чаем. — Про кащеевскую матрёшку-то узнал? — спрашивает Валера, черпая ложкой суп так, чтобы не попалась ненавистная с самого детства варёная морковь. Зима, посасывая сушку, щёлкает пальцами. — Да, это одноклассница Эдьки, брателлы Пера, Рыбина. — Чего? — хмурится Турбо. — Фамилия такая, Рыбина Василиса, — ржёт Зима. — И чего это он за неё бабки просит? Вахит пожимает плечами в ответ. — Наверное, батёк её в должниках у Кащея. Интересно, Эдька в курсе за ситуацию? Когда они ложатся спать, Зима в зале на диване, а Валера у него в комнате на кровати, за окном уже совсем темно. Проходит час, и Вахит, убедившись, что Турбо крепко спит, тихо выскальзывает в подъезд, на пробу дергает за ручку соседской квартиры, конечно же открыто, и заходит внутрь. Забрав Валерины куртку с шапкой и ботинки, Вахит заглядывает в комнату, в бардаке валяется пьяный мужик в одних трениках. Зима сжимает зубы, подходит, пинает его по рёбрам со словами «это тебе за Турбо» и быстро уходит, хлопнув дверью. *** Василиса не знает, сколько проходит времени, прежде чем она решается выйти наружу. Кащей спит в комнате на диване, уткнувшись лицом в Василисину подушку, на короткое мгновение Васе кажется, что он не дышит, но Кащей что-то мычит во сне и руками загребает одеяло, словно ищет что-то. Василиса нервно вздыхает. Свет из ванной освещает коридор, и девушка, как будто бы делая шаг с обрыва, бросается искать ключи. В коридоре их нет, карманы кащеевского плаща пустые, на кухне тоже ничего и только комнату из-за темноты осмотреть не получается. Бесцельно дёргая ручку входной двери, Вася опускается на пол. Бесполезно. Когда Вася возвращается в комнату, наощупь находит диван, присаживается, сил не остаётся совсем, даже чтобы плакать. Она ложится на самый край, грустно усмехается, лишь бы Кащей ночью не спихнул её на пол. Неожиданно тяжёлая рука опускается на талию, и Вася успевает только тихо пискнуть, Кащей хватает её, резко перекидывает через себя к стене так, что они меняются местами. — Рыба моя, — теплое дыхание Кащея обдаёт щёку, — ты чего там шарилась? Ключи искала? Василиса ответить не успевает, ладонь Кащея некрепко сжимает шею, не покалечить, просто напугать, но как же… Как же страшно. — Пустите, — вдыхает Вася, — не надо, пожалуйста. — Сбежать хочешь, — в голосе Кащея слышится улыбка, — а я тебя все равно не пущу. Слышишь, царевна, не пущу. Василиса сучит ногами, цепляется за чужую руку и пытается царапаться лишь бы эта рука наконец отпустила её шею. Это не он, не он, эта дрянь, которой он колется… — Пойдёшь со мной ещё раз на делюгу, — говорит Кащей, — и будешь делать всё так, как я скажу. Когда он отпускает её горло, Василиса рвано выдыхает, отворачивается к стене, силясь не заплакать, и как в первую ночь Кащей прижимает её к себе, теплый и большой, как печка. И в голове бьётся только одна мысль. Неужели это навсегда?