Глава 9. О делах бессмертного не молчит зима

Турбо нетерпеливо топчется на месте, оставляя рельефные следы ботинок на снегу, и продолжает долбить в железную дверь. — Ты уверен, что он вообще здесь? — Зима подпирает стенку рядом. На улице холодно, пальцы на ногах чуть коченеют, а им ещё на сборах морозиться. — Ага, а тачка чья? — Валера снова бьет в железную дверь, так что снег с крыши осыпается им на головы. — Дрыхнет, наверное, как обычно. — Ну, может, он домой пешком пошёл, — пожимает плечами Вахит. — Это же Кащей, он свою тачку может хоть вообще не запирать, у нас на районе бессмертных нет, чтобы с ним связаться. Турбо кривит рот и едва успевает отскочить от открывающейся двери. — По башке себе постучи, — вместо приветствия говорит Кащей, переводит взгляд на Вахита, обращающего внимание, что старший встал таким образом, чтобы перекрыть обзор в качалку. — Чего хотели? Валера тут же подбирается, бросает короткий взгляд в сторону Вахита, словно ища поддержки. — На сборы подойдешь сегодня? — под насмешливым взглядом Кащея становится не по себе. — Там вопросы есть, без старшего не решить. Кащей хмыкает в ответ и пожимает плечами. На самом деле Турбо прекрасно понимает, что для Кащея, что он, что какой-нибудь Пальто, все одно, не воспринимает и никогда не воспринимал, как будто они здесь в какие-то игрушки играют. Это бесит до дрожи в коленях, а Кащею хоть бы что. — Приду, чего ж не прийти-то, — щурится недобро так, — а то обнаглели вы там совсем. Переводит взгляд на Вахита, изучающего равнодушным взглядом окурки в сугробе. — За сигаретами мне сгоняйте, — оглядывается себе за спину, — и кефира заодно возьмите. Валера непонимающе хлопает глазами от резко захлопнувшейся двери качалки. По дороге в магазин Зима терпеливо выслушивает недовольное ворчание Турбо про обнаглевшего Кащея, холодную погоду, молчаливого Вахита, который «вообще не слушает, Зима, ты хоть немного в разговор включайся, я что со стеной разговариваю?» Но Вахит понимает, Турбо это все «для красного словца», что называется, Валеру на самом деле все устраивает, как зарядит свой словесный понос, так может часами не затыкаться. Возможно, поэтому они всегда держались вдвоём, особо никого к себе из группировки не подпуская, пусть иногда могли и надавать друг другу тумаков, потому что Валера за базаром иногда не следит, Зима его осаждает, тот в ответ быкует, и начинается бой до кровавых соплей. Однажды Адидас, ещё до Афгана, разнял их во время такой драки, взяв за шкирки, тряханул пару раз, в целях воспитания. А в это время подошел Кащей, не вынимая сигарету изо рта, со словами «смотри как надо, Вов», взял их за головы и со всей дури столкнул лбами так, что перед глазами звезды заплясали. С тех пор они при Кащее старались друг на друга не лезть. В магазине тучная продавщица с опаской смотрит густо подведёнными глазами на Вахита, пока Турбо сгребает деньги с кармана, пересчитывает и кидает на прилавок. — Шестнадцать-то есть? — без особого интереса спрашивает продавщица, пока Турбо хмыкает в ответ. — Ну, что, Вахитка, — несильно толкает Зиму кулаком в плечо, — есть нам шестанадцать-то? Вахит, ненавидящий, когда Турбо его так называет, скрипит зубами от злости. Вдарить бы по кудрявой башке, чтобы дурь всю выбить. — Есть, — сгребает с прилавка сигареты и пакет кефира, — да не про вашу честь. Турбо хохочет в ответ и тянет Зиму за рукав, чтобы выйти на улицу. На крыльце магазина Вахит предлагает покурить, потому что пока они шли в эту сторону, он не мог выкинуть из головы одну мысль, обдумывая, стоит ли делиться ею с Турбо, но, с другой стороны, Валера в рассуждения тоже мог, особенно если свой сучий характер сдерживал. — Давай по быстрому, — Турбо затягивается, — а то от Кащея пиздюлей получать не охота. Зима щурится, сплевывает на землю горькую от табака слюну. — Да можно не торопиться, матрёшку свою сейчас в машину посадит, чтобы мы не спалили, и можно идти. Турбо резко поворачивается к Зиме, окидывает его не верящим взглядом и прикусывает сигаретный фильтр. — Людку что ли? А чего её палить, про неё в курсе. Зима прищелкивает языком. — Лера, ну ты и слепошара, конечно… Турбо тут же срывается с катушек, отбросив тлеющую сигарету в сторону, хватает Зиму за грудки. — Я тебя сколько раз просил, — сжимает от злости зубы в ответ на спокойное лицо Вахита, — не называть меня «Лера»! Ещё один камень преткновения, но Зима не мог не отомстить за «Вахитку», тем более, что бесящийся Турбо это всегда смешно. — Ну, что, Лер-р-р-а, — картаво тянет Зима глядя в упор на Турбо, — может очки тебе купим? Вообще ничего не видишь, от того и бесишься. Валера нарочно пару раз бьет его под дых, получает от Зимы в челюсть, но не сильно, просто, чтобы остыл. — Успокоился? — лыбиться Зима, держась за бок, пока Турбо окунает руку в снег, а затем прижимает к пульсирующей от боли челюсти. — И не Людка в качалке у Кащея. Там какая-то другая девка, и показывать он ее не хочет. Турбо поднимает голову, недоверчиво. смотрит на Зиму, а тот в ответ кивает головой, мол, вот так вот, Валера. — С каких пор ты сквозь стены смотреть научился? — шмыгает носом. — Людку он бы прятать не стал, — отвечает Вахит, — значит это не она, какая-то другая девчонка это раз, во вторых она либо не курит, либо свисток свой губнушкой не мажет, там возле гаража бычки лежали, после Людки обычно бычки все розовые или красные, таких там я не увидел, а в третьих кефир Кащей явно не для себя сказал принести. Он же от похмелья хорошо помогает, а у Кащея его почти не бывает, да и то, он от него пивом лечится. С каждым словом Вахита, Турбо мрачнеет больше и больше. — Ебать ты Шерлок Холмс, Зима, — Валера хмурится, — странно это. Кащей своих девок обычно не прячет. — Ну, значит это не обычная девка, — лыбится Вахит и нарочно говорит низким голосом, подражая голосу Ливанова из фильма, — это же «элементарно, Ватсон». *** — Иди, умойся, полегче станет, — Кащей несильно хлопком по спине отправляет в ванную на ходу помогая снять пальто. Василиса чуть ли не вслепую включает воду, растирает лицо холодной водой и от этого и правда становится немного легче, но стучащая боль в висках не унимается. Почему люди вообще пьют такую дрянь, если от нее так плохо, тошнит, голова чугунная, и это только от одного стакана. — Ну, ты как, Вась? — Кащей останавливается в дверях. — Отвратительно, — выдыхает в ответ и снова плещет водой себе в лицо. Хочется лечь и уткнуться в подушку, не думать ни о чем, ни об отце, ни о деньгах, ни о Кащее, который лыбится своей привычной щербатой улыбкой, когда заставляет её выпить целый стакан кефира. — Меня будет тошнит, — противится Василиса, пытается уйти в комнату, но Кащей крепко берет её за плечо, сажает на табуретку в кухне. — Хватит мне тут характер показывать, — ставит перед ней ненавистный стакан с кефиром, — пей, Вась, пока я добрый. Василиса пялится на граненный стакан, пока тошнотворный комок подступает к горлу, пока Кащей сдавливает ей плечо, и приходится подчиниться. — Довольны? — процедить сквозь зубы, вроде тихо, но не достаточно, чтобы Кащей не услышал. Его лицо как будто бы неуловимо меняется и Василиса уже спустя мгновение готова сама себе отрезать свой длинный язык, потому что сразу вспоминается растерянный отец, чужие люди в их доме во главе с Кащеем, который так просто унёс её из дома, словно мебель, огромная сумма долга, мужик с бородкой Чехова и Кащеево «хорош», едва стоило снегу стать красным от его крови. Она не в гостях, этот человек её похитил, этот человек держит её возле себя до тех пор, пока не поймет, что от Васиного отца ничего не добиться. Кащей склоняется над ней, высокий и большой, совсем не такой как в детских книжках, или на картине художника Васнецова, худой и серый старик, тронь и рассыплется. Вася слегка отклоняется назад, чтобы сохранить расстояние между ней и Кащеем. — Ты мне скажи, царевна, — его голос становится вкрадчивее, — папаша твой картежник так же с тобой нянчался, а? Василиса молчит, опускает взгляд, вкус кефира во рту уступает горечи и опять хочется плакать. Кащей, смотрящий на её лицо, готовое вот-вот исказится в истерике, вдруг не добро так ухмыляется. — А может, мне и правда на тебе жениться, Вась? — склоняет голову. — А что, готовишь ты хорошо, хозяйство вести умеешь, остальному научу… Василиса резко спрыгивает с табуретки и отшатывается в дальний угол кухни. Нет, он не может, сам же сказал, если бы хотел давно бы сделал. Кащей выпрямляется во весь свой рост, подходит ближе, и с каждым его шагом сердце начинает биться быстрее. Зачем, зачем, зачем, у него же Люда есть, вон у неё какие ресницы… Василиса выставляет руки вперед, словно это её может спасти. Кащей ведь в любую пальцем на районе ткнет, и она сразу его. Легкий щелбан прилетает по носу так неожиданно, что Вася словно просыпается ото сна и тут же осознает, что голова уже не болит. — Ну, что, Вася, легче стало? — уголки губ Кащея скользят вверх в издевательской улыбке. — А ты кефир пить не хотела, взрослых надо слушаться, особенно меня. Он снова разворачивает всю ситуацию в шутку, смотрит так ехидно, от чего Василисе становится обидно и одновременно легко. Обидно потому что в очередной раз она убеждается, что все что говорит Кащей нельзя воспринимать всерьёз, а легко от того, что это действительно так. — Ладно тебе, Вась, — ерошит ей волосы на макушке, — приготовь на ужин что-нибудь, а то я только вечером вернусь. Поняла? Вася лишь кивает ответ и провожает Кащея только с одной мыслью. «Пусть твоя Люда тебе и готовит». *** Это же надо так было проебаться. Марат потирает синюю от удара щеку. Болит и болит сильно, кажется, что собственные зубы отпечатались плотным рельефом на обратной стороне. Кто же знал, что Кащей на сборы припрется и решит спросить младший возраст за курево. Под его пристальным взглядом Турбо вывернул карманы Маратовой куртки и щепотки табака посыпались на снег. Ладно хоть не он один получил. У Фантика вон от табака сразу пальцы желтели, и он испуганно жался к спине Ералаша, но Кащей, он же как пёс, чувствует кто боится. Тыкает пальцем в их сторону, но Мише делает рукой, мол, отойди, а Кирилл виновато показывает желтые пальцы. В итоге им пробивают фанеру, так сильно, что искры перед глазами летят, и уже лежа в сугробе, Марат думает только о ехидном взгляде Кащея, и смотрит он не Кирилла, тихо скулящем после смачного удара Зимы в челюсть, а на него, Марата. Воспитатель херов. Но Кириллу все равно повезло больше, Зима щадит, Вахит вообще на самом деле нормальный, ещё бы с Турбо не корешился. А Валера всегда козыряет одним и тем же, будем бить сильно, иначе потом от старших прилетит ещё сильнее. Особенно от Кащея. — Сильно больно? — Андрей смотрит на него, хмуря взгляд, но Марат только что-то мычит неопределённо в ответ. Школа конечно же идет на хер. В качалке Васильев по просьбе Марата осматривает целы ли его зубы, потом хлопает по плечу, нормально, жить будешь. Из коморки удаётся спиздеть бутылку водки, обработать ссадину, Суворову даже как-то легче становится. — Ты это, Андрюх, иди, если надо, — Марат ложится на маты, — я полежу тут до вечера и домой пойду. Матушка-то ничего не скажет, а отец опять начнёт свою старую песню. Андрей лишь отмахивается в ответ, чего он там в этой школе забыл, ну поорут, ну нажалуются матери, ничего и не будет. Марат лишь кивает в ответ, но в душе Андрею благодарен, Вова тоже так пары прогуливал, когда Марат болел, сидел с ним, лекарствами поил, да рассказывал что-нибудь, про улицу, про пацанов, про все подряд. Андрей это, конечно, не Вова, но с ним лучше, чем одному. — Чего, ребятки, школу прогуливаем? — Кащей заходит неспешной походкой, меряет их насмешливым взглядом Марата, который силится встать на ноги. — Да лежи уже. Андрей хмуро смотрит в сторону Кащея, пусть ему сегодня и не прилетело, но за Марата обидно. — Вот учишь-учишь вас, все как в песок, — ухмыляется, — тебе, Маратка, Адидас сколько раз говорил, карманы перед сборами вытряхивать? Я тебе сколько раз, говорил, думай, прежде чем сделать? Марат отводит взгляд в сторону Андрея, который едва заметно заламывает брови, хрен с ним, пусть что хочет, то и говорит. — Ладно хоть обработать догадались, — Кащей присаживается рядом на корточки, отталкивая Андрея, — дай, гляну, зубы целы? Бошка кружится? Суворов морщится, когда Кащей заставляет его допить остатки водки с бутылки, со словами, что это лучше любого обезболивающего. — Турбо сильно бьёт, — решает вставить свои пять копеек Андрей, — мне в тот раз тоже прилетело. — Если прилетело, значит заслужил, — отрезает Кащей, вставая на ноги, — а то, что Турбо только в радость скорлупе в фанеру прописать, уже отдельный вопрос. Андрей молчит, только смотрит на Марата, на его левую половину лица, заплывшую сплошным синяком. Кащей легонько хлопает Пальто по спине. — Чего скис-то, для пацана нормально за дело получить, и не увернуться. Когда дверь качалки тихо и вкрадчиво скрипит, Васильев замечает, как напрягается Кащей. Свои вошли бы громко и шумно, крадутся только чужие или менты. — Здравствуйте, — Пётр Иванович Рыбин мнётся на пороге, подслеповато щурится и, едва увидев Кащея, чуть ли не втягивает голову в шею, как страус. — Какие люди, — фыркает Кащей, — и вам не хворать. Марат тут же забывает про боль, смотрит во все глаза на худого лысоватого мужчину во все глаза, пока Андрей сжимает ладони в кулаки. В качалке резко холодеет, то ли от не закрытой двери, то ли от мгновенно сменившегося настроения Кащея. Васильев с Суворовым незаметно переглядываются, только с одной мыслью. «Хоть бы он принёс деньги». История Василисы не отпускает ни одного, ни другого. Марата, потому что он чувствует себя причастным, даже виноватым, ведь он там был, он бы мог, но вот что бы он мог, сам не мог себе ответить. Андрея, потому что одно дело шакалить, в прохожих плевать, на пробеге морды пацанам с чужого района бить, а похитить девчонку и держать у себя насильно столько дней, это совсем другое. — Деньги принёс? — Кащей щурится, не доверяет, ищет подвох. — А может, ты окодовцев привёл или ментам меня сдал? Рыбин испуганно качает головой, шарит по карманам и бормочет себя под нос, как заведенный. — Нет-нет, что вы, я просто, вот принёс немного, совсем чуть-чуть, занял на работе, возьмите, прошу… Пара смятых купюр в его дрожащих руках заставляют Кащея рассмеяться, от чего Марат с Андреем дружно вздрагивает, потому что любой пацан в группировке «Универсам» знал, что если хочешь обеспечить себе спокойную жизнь, надо научиться считывать настроение Кащея. Особенно, когда он смеётся. — Ты мне сейчас за свою дочку, умницу-красавицу, вот эти копейки суёшь? — выделяет каждое слово, шагает, напирает, от чего Пётр Иванович съеживается. — Это во столько ты оценил её? — У меня больше нет, — шепчет Рыбин, — я принесу потом ещё, но больше нет, клянусь, верните дочь, я жене обещал… — Обещал, — кривится Кащей и начинает загибать пальцы, — не играть обещал, дочь беречь обещал, а что на деле получается, Иваныч, ты ни того, ни другого не сделал. Слова своего не держишь. Отец Василисы опускает голову, выглядит жалким, мелким, и у Андрея на мгновение появляются жалость к нему. — Дайте хотя бы увидеть Василису, — шепчет, решается посмотреть Кащею в глаза, — она ведь… я ведь… Он снова протягивает ладони с деньгами, и Кащей бьет по ним с такой силой, что Марат с Андреем дружно вздрагивают. — Да что ж ты, блять, за мужик такой, — щерится Кащей, — в морду бы мне давно прописал, а ты стоишь, трясёшься, откуда ты знаешь, что твоя дочь ещё жива? Может я её по кругу уже давно пустил? Может я сам её кому проиграл? Рыбин падает на пол, его раздирает вой, бессильный, дикий, словно зверь которого ранили. — Дочка… — он хрипит, — скажите, это ведь не правда, вы просто денег хотите… я принесу принесу… Кащей выталкивает его взашей, судя по звукам пару раз бьёт по рёбрам и напоминает, что до Нового года остаётся всего неделя. Марат с Андреем провожают старшего взглядом, как тот быстрым шагом, закуривая на ходу, идёт в сторону коморки, громко хлопает дверью и запирается на ключ. — И что это было? — Васильев присаживается рядом с Маратом, который нервно жуёт нижнюю губу.— Первый раз вижу, чтобы Кащей денег не взял. Суворов хмурится, крутит шестеренки в голове, думает, вспоминает, вывод, который напрашивается горчит на языке как водка, но не сказать он его не может. Да, не взял. Так бы хоть что-то поимел, а уперся в эти десять тысяч как баран. Взгляд скользит по осыпающейся штукатурке потолка, кривых разводах от воды, полгода назад их затопило, так они только так бегали все с тряпками и ведрами под командный голос Кащея. — Он не хочет её отдавать, — выдыхает Марат, и синяк на лице пульсирует болью с новой силой. *** За десять минут до этого, прямо после сборов Турбо предлагает зайти в качалку, чтобы согреться, Вахит лишь кивает в ответ, обдувая горячим дыханием холодные руки. Холодно, блин, надо бы предложить Кащею перенести сборы в качалку, хотя бы на зиму, а то скорлупа потом ходит вся в соплях. Валера прячет руки в карманы куртки, но вдруг замирает и коротко показывает Вахиту в сторону мужика, мнувшегося возле дверей качалки. — Чо за хрень? — выдыхает Турбо, и уже хочет налететь с вопросами, но Зима хватает его за рукав куртки и коротко качает головой. Когда мужик ныряет внутрь, не закрыв за собой дверь, они подкрадываются ближе. Голос Кащея заставляет Турбо встрепенуться, но Вахит резко хватает его за кудрявую голову, зажимает рот, не давая вскрикнуть. Сквозь приоткрытую дверь видно злого и раздраженного Кащея и мужика, который чуть ли не скулит перед ним. И слышно каждое их слово. Зима прижимается ближе к железной двери спиной так, чтобы не было видно, а делать это ахуеть как непросто, когда в руках Турбо с зажатым ртом трепыхается, как глиста. Когда становится понятно, что Кащей тащит мужика в сторону выхода, Зима толкает Валеру за угол и сам ныряет вслед за ним, едва успев не попасться Кащею на глаза. Тот даёт мужику по ребрам, цедит сквозь зубы что-то про «срок до нового года» и уходит обратно в качалку, хлопая дверью. — Вахит, блять, если б ты с такой силой скорлупу лупил, как мне рот зажимал, у нас бы младший возраст по струнке ходил, — выдыхает Турбо и отряхивает снег со штанов. Прописать бы Зиме в фанеру, чтобы руки свои обезьяньи с кем не надо не распускал. Но сейчас появляется тема для обсуждения поинтереснее. — Так значит, — Валера встает рядом с Вахитом и протягивает ему зажжённую сигарету, — матрешку ту Василисой звать. — Угу, — мычит Зима в ответ, делает затяжку и возвращает сигарету Турбо, — имя-то какое красивое… — А главное редкое, — Валера задумчиво выдыхает дым в небо, — скажи-ка мне, Зима, много у нас на районе Василис, у которых мамка откинулась, а папаша в картишки любит зарубиться?