3. Познавая друг друга

Аккуратно расчищенная от снега дорожка, ведущая к высокому крыльцу. Высокая дверь, выкрашенная в багряно-красный цвет. В паре мест краска облупилась, позволяя увидеть прежний, темно-синий слой. Ветки пихты и резные листья остролиста выложены вдоль притолоки, ручка обернута куском золотой гирлянды. Над дверным звонком висит елочный шарик — красный с белыми узорами. Таких дверей в этой деревушке с десяток, не меньше. И более миллионов во всем мире. Наверняка, есть еще сотни более красивых. Но это совершенно неважно. Крампус может проникнуть в любой дом, пролезть в замочную скважину или оконную щель — в ночь Йоля для него не существует преград. Крам знал это. Прекрасно знал. Вот только эта дверь отличалась ото всех других. И он не мог просто войти в этот дом, как всегда входил, незримо появляясь в гостиной или на кухне, прямо за спиной хозяйки. Не в этот раз. Прошлое Рождество было невероятным. Незабываемым. И, после года одиноких размышлений, пугающим. Раньше Краму казалось, что если он перейдет грань допустимого, Мари непременно остановит его. Но теперь выяснилось, что границ они оба не видят. А они, Крам уверен, непременно были очерчены. И вот теперь он, взрослый, полноправный крампус, стоял перед дверью и все не решался войти. Боялся, что больше его не ждут в этом доме — как в миллионах других домов на свете. Страх был глупым, ведь поведение Мари в прошлом году ясно говорило о продуманности ее действий. Она явно сознавала, на что и с кем шла, раз за разом повторял про себя Крам. Вот только за год многое можно передумать и о многом пожалеть. — А еще можно годами набираться смелости, чтобы расхрабриться как раз к тому моменту, когда тебе перестанут ждать, — вдогонку собственным мыслям пробормотал Крам. Стучите — и вам откроют, говорил тот, кого не следовало бы цитировать нечисти, пускай и рождественской. Крам глубоко вдохнул морозного воздуха, и прикоснулся неудобным коротким пальцем своего человеческого обличья к блестящей кнопке звонка. Прозвенели две короткие трели, показавшиеся ему неимоверно долгими. А потом дверь распахнулась. На пороге стояла Мари. Одетая в длинные пижамные штаны и широкий вязаный свитер, она прижимала к себе глубокую кружку и немного заспанно выглядывала наружу. Впрочем, уже в следующую секунду ее лицо озарила радость узнавания. — О, Крам, это ты! Я так тебя… — она вдруг осеклась, как-то смущенно повертела кружку в руках и продолжила гораздо тише и скромнее: — Очень тебя ждала. Думала даже, что не придешь. Видишь, даже глинтвейном баловалась… третью кружку уже балуюсь… Присоединишься? Крам сглотнул. Почему-то во всех возможных сценариях их встречи, которую он представлял бесчисленное множество раз, Мари непременно была трезвой. Сегодня он впервые видел ее с алкоголем в руках. С другой стороны, осек он самого себя, они и виделись полтора десятка раз от силы. Все великие, как же сложно не забывать об этом! В его мыслях она непрестанно рядом уже полтора десятка лет. — Мари, позволь мне кое-что сказать тебе, — начал Крам, решив, что отступать с обьяснением поздно. И в каком бы Мари не была состоянии и настроении, он обязан рассказать все, что чувствует к ней. Давно надо было, еще два года назад, когда впервые поцеловал ее. — Это о том, что было в прошлую встречу… — Стоп, Крам, подожди! — Мари вскинула вверх руку, повернув ее к Краму ладонью. — Прости, что перебила, но давай вначале скажу я? Это немного времени займет, поверь, я репетировала пару раз. Ну или чуть больше, не считала, полгода где-то. Можно? — Конечно, — Крам кивнул, любуясь большими глазами Мари. Из-за темноты улицы зрачки были широкими, почти полностью закрывающими светлую радужку, и оттого казалось, что глаза у нее совсем-совсем черные. — Тебе можно все. Мари благодарно прикрыла глаза, дрогнув длинными ресницами. — Как же там было… — она задумчиво облизнула губы и, зябко поежившись, привалилась к дверному косяку. — Крам, я… я много думала за этот год. О том, что произошло в то Рождество и не было ли это глупостью… Хотя, нет, не так. Это однозначно не было глупостью, и я не жалею, что это произошло с тобой. Но мы с тобой тогда так и не поговорили после, а сомнения это такая штука… Понимаешь, девочки всегда сомневаются во всем, особенно если так редко встречаться, и я, наверно, тоже усомнилась с какой-то момент… Крам почувствовал, как радостно забившееся было сердце вновь замерло. Он готовил себя к такому исходу, понимал, что подобный ответ будет самым логичным, но слышать его все равно было тяжело. Дурацкое сердце верило, что его любовь может быть взаимной. Глупый, наивный шматок мяса! Мари вдруг насупилась и помрачнела будто бы вслед за Крамом. Крепче сжала кружку — до побелевших костяшек, и продолжила: — Мне казалось, что все останется неизменным навечно, а главная моя проблема — это экзамены. Думала, что ты обязательно придешь в это Рождество, и мне обязательно будет хорошо с тобой, — Мари пожала плечами и неловко, как-то вполсилы, очень грустно, улыбнулась. — А в ноябре умерла бабушка. И оказалось, что все не может длиться вечно. Оно заканчивается, и хорошее почему-то раньше плохого. Тогда, когда совсем этого не ждешь. И ты не успеваешь договорить так много, столько важного забываешь сказать, а оно потом не пригождается, потому что некому больше говорить… Мари хлюпнула носом, и Крам отчетливо увидел слезы у нее на глазах. На шею тугой удавкой лег стыд за собственные любовные страдания. О каких ответных чувствах он мог мечтать? Мари было плохо, а он даже не знал об этом. И ничем не мог помочь, даже утешить в те дни, когда горе было самым сильным. Разве сравнимы несколько часов его личного счастья против целого года, что его не будет рядом? — И я испугалась — вдруг ты не придешь больше, не знаю почему, а я не успела тебе сказать тогда… — голос Мари сорвался, слеза покатилась по щеке, а Крам шагнул вперед, думая обнять ее в попытке утешить хоть немного. Но Мари отшатнулась, замотала головой, смаргивая слезы и быстро затараторила: — Нет, Крам, не надо, я сейчас… Прости, я такой бред сейчас несу, а мне надо сказать совсем не то, — она решительно вытерла щеки рукавом свитера и подняла на Крама мокрые, но сияющие какой-то глубинной, тихой радостью глаза. — Я это еще в прошлом году должна была сказать… Крам, я люблю тебя. Очень люблю. — Мари, я… — Крам опешил. Он тоже готовил речи и признания в любви — долгие, длинные, со множеством клятв и красивых выражений, но ни одна из них сейчас не подходила. Не нужны были им сейчас ни клятвы, ни оправдания за невозможность вечно быть вместе, ни унизительные оговорки о разности их миров — ничего. Вместо всего этого Крам просто перешагнут через порог, обхватил ладони Мари своими и ответил: — Я тоже тебя люблю. А в ответ Мари поцеловала его. Снова первая. Привстала на цыпочки, накрыла его губы своими - красными, искусанными, такими желанными — и увлекла за собой в дом. Не глядя бросила куда-то кружку, обвилась руками вокруг шеи, его нежная, хрупкая, сказочная… Теплый воздух гостиной принял Крама приветливо, как доброго знакомого, ударил в нос кружащей голову смесью запахов корицы, апельсинов и вина, набросил, точно плед, вереницу сладостных воспоминаний. Разум отказался работать, растворяясь и плавясь, точно снег в волосах. Миг — и Мари оказалась уложена на диван, взлохмаченная, распаленная, так сладко изгибающаяся под ним. Вот ее руки на его плечах, ее губы — где-то за ухом, у основания шеи, трепетные, влажные, запредельно нежные, пока его собственные язык изучал ее тонкие ключицы… — Ммм, Крам... — стон Мари пробился сквозь пелену, сковавшей все мысли крампуса. — Не здесь… родители… обещали сегодня раньше прийти… Крам чуть отстранился, пытаясь обуздать тело и мысли. Мари протестующе пробежала пальцами по его спине, притягивая к себе. — Просто давай поднимемся ко мне… И можем продолжить до самой полуночи, Крам, милый… — А хочешь, сбежим? Слова сорвались с языка сами собой. Он хотел предложить это не так, совсем не так, и даже, наверно, не решился бы предложить это сегодня. Но чувство опьяняющего вдохновения, которое вдохнули в Крама слова Мари, сделало все само. — Из дома? — улыбнулась Мари, не понимая. — Из твоего мира, — ответил Крам, ведомый наитием и странным, непривычным чувством, будто слова эти прозвучали с молчаливого одобрения кого-то безмерно мудрого и знающего. Мари точно оцепенела — замерла, неверяще заглядывая ему в лицо. Удивленный взгляд ее по-особому светлых в этот вечер глаз уколол Крама внезапным осознанием — он хотел, чтобы Мари привыкла к чудесам, даруемым ей. Чтобы никогда больше не глядела на него с выражением ребенка, не ждавшего подарка и вдруг его получившего. — Да, — едва заметно кивнула Мари, часто заморгав и быстро прошептав: — Да, хочу. Очень-очень. — Тогда пойдем, — Крам постарался улыбнуться как можно теплее, чуть отстранился, позволяя Мари сесть на диване и добавил: — Тебе, наверно, надо одеться потеплее? Нужно будет пройти через деревеньку. Мари кивнула, быстро чмокнула Крама в щеку и, медленно поднявшись, сделала пару шагов в один конец кухни, после метнулась в другой и, только после этого, по-видимому, окончательно осознав все, выбежала в коридор, ведущий к лестнице наверх. Меньше чем через пару шагов она вернулась, подхватила кружку с комода, всучила ее Краму и отрывисто бросила ему: - Не скучай, я быстро. После чего убежала наверх, в свою комнату. Крам повертел в руках кружку и услышал радостный визг со второго этажа. Что ж, Мари он явно порадовал. Теперь оставалось только не облажаться в своем мире. Крам никогда не забывал испуганного взгляда Мари, когда она впервые увидела его истинное обличье. И что бы она не говорила ему после, он отчаянно не хотел напугать ее вновь. Ни на один миг. Задумчиво глотнул глинтвейна — напиток растекся во рту сладким, пряным вкусом, приятным теплом проваливаясь в желудок. В голове сами собой пронеслись воспоминания о его триумфальном возвращении отсюда в прошлую Йольскую ночь. «— Я, конечно, понимаю, что становление полноправным крампусом, получение прав на всю деревушку окрыляет, — тяжело качал головой Хорнникаэль и задирал руки к усыпанному звёздами небу. — Не спорю, сам когда-то был юнцом, нос задирал, в авантюры нелепые ввязывался… Но как можно потерять униформу в первый же день работы?! Крам молчал. Он ничего не хотел объяснять ни учителю, ни старшим крампусам, ни самому себе. Его, взьерошенного, едва вернувшегося в Йоль, до того невовремя выдернутого из мира людей, волновало совсем другое объяснение. Крам снова и снова вспоминал Мари, ее слова, ее поцелуи, ее стоны, и все гневные речи доносились до него обрывками, точно пробивались сквозь плотный слой ваты. — Я не говорю уже про свежий, только-только наломанный набор розог! — с особым надрывом затянул Хорнникаэль. — Ладно, розги, их ты и сам наломаешь — в назидание другим! Но хлыст, сапоги, свитер, в конце концов! У нас тут, как ты знаешь, не фабрика по производству! Все посчитано, занесено в реестр… — Каждая заплатка под своим инвентарным номером, — поддакнул Падди, сверстник и единственный друг Крама в Йольском мире. Вертлявый и смешливый, он вдохновенно вскинул руку с зажатым в ней хлыстом и закончил за Хорнникаэля: — Ни одного такого раздолбая не знал Йольский мир! Даже плут Локи и тот все в дом тащил, а ты из дома!… Что дядюшке Хорнникаэлю теперь в графу о причинах утери писать, ты подумал? Крам вздохнул и промолчал тогда. Он уже порядком устал от повторяющихся по кругу отповедей Хорнникаэля и мечтал только поскорее забратьсяна какой утес повыше, такой, чтобы ни одна тварь не нашла, а одни только звезды над головой были. А в бланки пусть пишут что хотят. Право выходить в людской мир за такую мелочь не отберут, а остальное Краму было неважно. — М-может, карты? — раздался скрипучий голос почтенного Гумпхинкена, самого старого из крампусов. Давно ослепший и глухой на одно ухо, с тупыми когтями и такой длинной бородой, что он сам путался в ней при ходьбе, Гумпхинкен все равно приглашался на любые споры и распри, случавшиеся в Йольском мире, как самый опытный и мудрый. В большинстве случаев, правда, он только стоял рядом со спорящими с глубокомысленным видом и, как казалось Краму, незаметно дремал, а дело решалось само собой. Но иногда до слуха Гумпхинкена все же долетали отдельные фразы, и он вспоминал о своём долге нести мудрость и разум молодым поколениям. Вот и сейчас он задвигал дрожащими от старости губами, отзываясь на мельком брошенную Падди фразу: — Когда я был ещё молод, знавал такого баловника. Во всем хорош был, дело своё знатно справлял, ей-ей, глядеть любо, а только как за стол карточный сядет — не уймётся никак. Да… Всегда до нитки обыгрывал людишек простых, и уж только потом душу на кон просил поставить, а только однажды и он… нашел орешек, который оказался не в силах раскусить… Пришёл ободранный, как липка, ей-ей, без монеты в кармане, без ничего, и говорит ещё: «Я и душу его ему задолжал»! Ей-ей, так и сказал, да ещё и сплюнул на пол по злобе-то… э-хе-хе… Гумпхинкен зашёлся в долгом, почти беззвучном приступе не то смеха, не то кашля. Хорнникаэль, до этого не перебивавший мудрейшего из-за уважения к его летам, воспользовался паузой и добавил, грозно подглядывая на Падди, бывшего большим любителем сплетен: — Да только не у нас это было, слава тебе, Госпо…, — он осекся, прикусив язык, и закончил. — Словом, не у нас. В пору Самайна это было, и человечишка тот все равно по заслугам получил, до сих пор в междумирье скитается. — А, вы о старине Джеке! Да, показательная была история, да только старинная больно, о такой даже сплетничать неинтересно, — Падди упорно продолжал заполнять то и дело повисавшие в разговоре паузы. Крам был ему за это благодарен, но вся его признательность мигом испарилась, стоило Падди продолжить: — Однако версия рабочая! Судя по поговорке, в картах ты, дружище, должен быть последним неудачником! Он шутливо пихнул Крама в плечо, пытаясь расшевелить. Но тот, почувствовав, что длинный язык Падди вот-вот заведёт разговор на запретную, тщательно скрываемую им тему, на самый заветный его секрет, не сдерживаясь, толкнул товарища в ответ. Падди, не ожидая атаки и будучи гораздо мельче Крама, ничком повалился в снег, не устояв на лапах. Но намёка он явно не понял и лишь удобнее развалился на пушистом, не вытоптанном ещё сугробе, продолжая разливаться соловьем: — Только с кем это ты играть-то мог в этой деревеньке? Там же три двора, и те без околицы! Глушь, одним словом… — Постой-ка, ты лошадей-то не гони, — нахмурился Хорнникаэль. Несмотря на излишнюю любовь к словесным наказаниям своих подопечных, он был проницателен и умел слушать. — По какой это поговорке так выходит? Крам до боли сжал челюсти, скрипнув зубами. Он не хотел, чтобы здесь знали о ней. Он не мог рассказывать всем им, порождениям тёмного, сумрачного мира, о ней. Особенно после того, как она доверила ему всю себя. Но Падди, единственный, с кем Крам однажды поделился своим секретом, поспешил посвятить в детали личной жизни друга и Хорнникаэля: — Да по той, что коли в картах не свезёт, значит, в любви преуспеет. А этому везунчику такая девка выпала, что даже я позавидовал бы! Скромная, добрая, верная — ну дева Мария, не иначе, по рассказа-Ай! Крам не сдержался и крепко саданул Падди по рёбрам копытом. И ещё пару раз, пока Хорнникаэль не оттащил его. — Судя по твоему самоуправству, хоть тут этот бесёнок не соврал, — задумчиво протянул наставник, отвешивая Краму подзатыльник. — Тогда и с формой мне все понятно. Однако, что делать с тобой, ловелас? Крам упрямо вскинул голову, встретившись глазами с Хорнникаэлем. Теперь он готов был спорить. Он не хотел, чтобы в этом мире узнавали о его связи с Мари. Не потому, что это было запрещено — насколько он знал, такого ещё вовсе не было. И Крам дико, отчаянно, больше всего на свете не хотел, чтобы этот запрет появился из-за него. Но он не успел и слова сказать, как вновь раздался голос Гумпхинкена: — Пускай на последнюю ночь Йоля приведёт свою деву. Попляшут вволю, порезвятся, как бывало в мои времена. Славные были годы, ей-ей, славные. Тогда и костры жгли выше, и игры шли шумнее, и людей мы так не чурались, и… и, и… Он вяло махнул сморщенной старческой ладонью, и последние звуки его ослабевшего голоса затихли, потерявшись где-то в длинной бороде. Крам уставился на Гумпхинкена во все глаза, не веря своим ушам. Правда? На самом деле не запрещено? Самый старый и самый мудрый не против — значит, можно? Сердце радостно забилось в предвкушении чуда, помня, как желала Мари увидеть его мир — и как счастлив он был бы исполнить хоть это ее желание… — Раньше и деревья были выше, и народу поменьше, — проворчал Хорнникаэль, но тихо, не решаясь спорить с главнейшим крампусом. — А мир-то, он не резиновый…» — Крам, я готова! — Мари вырвала его из воспоминаний, сбегая с лестницы и крутя в руках концы длинного шарфа. — Тогда вперед, — улыбнулся Крам. Он осторожно поставил опустошенную им кружку на комод и выскользнул вслед за Мари в открытую дверь. И они побежали. Вдоль всего городка. Мимо витрин на главной площади, мимо ратуши и того магазинчика кукол, что однажды так приглянулся Краму. Мимо разукрашенных к празднику домиков, усыпанных необычайно пышным в этом году снегом. До полуночи была еще пара часов, и потому на улицах часто встречались люди — такие же нарядные и праздничные, как все вокруг. Мари, улыбаясь и смеясь, желала всем счастливого Рождества. Большая часть прохожих просто кивали и проходили мимо, кто-то приветливо отвечал, а кто-то из знакомых даже перекидывался с Мари парой слов. Крам не торопился. Он глядел на то, как радуется прогулке Мари, как доверчиво лежит ее ладонь в его руке, и вел ее все дальше и дальше от деревенской церквушки. Этот мир был удивительным. Совсем не похожим на Йоль. И дело было даже не в огнях, не в удивительном «научном прогрессе», не во внешнем отличии людей от существ Йоля. Здесь у каждого был выбор. Сотни предназначений, тысячи возможностей, миллиарды решений, которые были во власти лишь самих людей. Крам поражался рассказам Мари о том, как некоторые люди могут использовать данную им свободу. Как они способны не замечать красоты их мира — непредсказуемого, невозможного, нереального. И как можно было бы отказаться от него в пользу Йоля. Крам помнил, что Мари однажды назвала свой мир худшим из возможных. Это казалось ужасным — разве мог этот сияющий огнями мир, благословленный самим Творцом, не приносить счастья лучшей своей обитательнице? Краму не верил, что его мир мог бы быть лучше. Но исполнить желание Мари взглянуть на него он мог. Это было меньшим, чем он мог отблагодарить Мари за все те рождественские вечера, что она делала для него незабываемыми. Они вышли за пределы деревеньки, к неглубокой речушке, вокруг которой веков так пять назад и выросла деревенька. После она из-за многочисленных перестроек переползла чуть в сторону, а над речушкой, в память о зарождении общины, остался мост. Его регулярно обновляли, чинили, а несколько лет назад даже расширили, совсем не думая о сохранении исторической ценности, а заботясь об удобстве жителей. Мари рассказала Краму об этом, пока они шли к центру моста. История была красивой и какой-то жизнеутверждающей. Краму показалось, что эта забота о мосте вдохнула в него гораздо больше красоты и ценности, чем если бы он остался нетронутым памятником бывшим поколениям. Ведомый озорным желанием во что бы не стало рассмешить Мари, Крам подхватил ее и посадил на высокий парапет моста. — Крам, как хорошо! — улыбнулась Мари, расставив в стороны руки и запрокинув назад голову. Мелкие, поблескивающие в свете луны и звезд снежинки падали и тут же таяли на ее разрумянившихся щеках и носу. Крам кивнул и обхватил ее за талию. Он никогда не переставал любоваться Мари, но сейчас она была восхитительна. Может, ему казалось так из-за долгой разлуки. Может, потому что сейчас можно было представить, что они в Йоле — безо всяких переходов между мирами. Вести Мари туда не хотелось. Особенно тем способом, о котором рассказал Гуимпхинкен. Мари, примирительно чмокнув Крама в нос, выбралась из его объятий и, ведомая одним безрассудством, поднялась на ноги на широком парапете моста. Ветер сорвал с нее шапку, но она только шире улыбнулась, заглядывая куда-то высоко-высоко. Она хотела побывать в Йоле. Крам знал об этом много лет. И, как всегда, не мог ей отказать. Обхватив Мари за ладони, он поцеловал обе из них, заглянул ей в глаза — снизу вверх, с неизменным восхищением ею — и толкнул ее вперед, к краю моста…

***

Грудь точно стиснули железным обручем, вытолкнув весь воздух из легких. Оглушающе близкий хруст льда и обжигающее прикосновение речной воды к ногам. Судорожно распахнув рот, она попыталась вдохнуть — и не смогла. Дух у Мари перехватило от страха. Теплые руки Крама на плечах показались ангельским благословением. Одним рывком он вытащил ее из полыньи и развернул к себе. — Ты с ума сошел?! Мари сбросила с себя когтистые руки парня и гневно пихнула его в грудь. Он пристыженно опустил голову, не сводя с нее встревоженного взгляда. — Тут семь метров высоты! И вода ледяная! В моем списке подарков на Рождество не было обморожения! Что в твоем рогатой голове творилось? Я сейчас… Мари осеклась на полуслове. Она не замерзала. И ей не было больно, хотя определенно должно было — если она, падая, проломила слой речного льда. Мари опустила взгляд на свои руки, ощупала рукава куртки и шарф — они были абсолютно сухими. Даже морозный воздух, щиплющий щеки и нос, точно бы стал мягче. — Я… Мне не холодно, Крам. Крам кивнул и вернул руки на плечи Мари. Все так же глядя на нее исподлобья, сказал: — Ты в Йольском мире, Мари. Пока я рядом, ты не замерзнешь. Мари недоверчиво покачала головой и нервно рассмеялась. С ума сойти! Она мечтала увидеть мир Крама с первой их встречи. Когда он пришел сегодня и пригласил к себе, ей казалось, это сон. Но вот они здесь. Гнев прошел почти полностью, на его место пришло дикое любопытство: — А это единственный способ попасть к вам? — С человеком — да, — кивнул Крам, обнажая клыки в вполне добродушной усмешке. — Еще когда крампусы крали непослушную ребятню, они возвращались домой, прыгая с мостов или крыш домов в воду. Даже, говорят, состязались — у кого тяжелее мешок или шире полынья. Мари невольно улыбнулась вслед за Крамом и обхватила его руки своими, крепко сжимая грубую кожу крампусовых ладоней. — Предупреждай в следующий раз о таких традициях, ладно? А то я порядком испугалась. Сказала — и тут же пожалела. Крам помрачнел, снова отвел взгляд и даже попробовал было отпустить Мари, но она не позволила. — Прости, я не должен был тебя пугать… А сейчас? Ты не боишься? — Боюсь? Чего? — рассмеялась Мари, подходя ближе и обхватывая лицо Крама руками. Для этого пришлось даже привстать на цыпочки — все же он был действительно высоким. Крам послушно повернул голову к Мари, снова встретился с ней глазами — Мари надеялась, что он сможет прочитать в ее взгляде все то, о чем они говорили этим вечером. — Моего облика, хотя бы, — по губам Крама нервно пробежал кончик раздвоенного языка. Мари сделала вид, что задумалась. Пробежалась глазами по Краму — выросшему, окрепшему, с враз потемневшей кожей и пробивающейся из-под ворота и рукавов свитера темной шерстью, с витыми рогами и вытянувшимся, заостренным лицом… Он действительно изменился, и сильно. Вот только она уже четыре года воображала его таким. Вспоминала, каким он стал, узнав, что ее обижают. И хотела увидеть снова. — Я уже видела тебя таким, — ответила Мари Краму, наклоняя его ближе к себе. — И мне нравится этот облик. Гораздо больше человеческого, хотя он тоже неплох. — Ты не врешь? — руки Крама спустились ниже, легли Мари на спину, заставляя теснее прижаться к дурацкому свитеру, от которого он так и не избавился. — Ты забыл, что хорошие девочки не врут? — улыбнулась Мари, погладив Крама по щеке. — И вообще, бородка тебе к лицу. — Мне кажется, ты давно перестала быть хорошей девочкой, — прошептал Крам, довольно усмехнувшись. Он запустил когти в растрепавшиеся волосы Мари, заставляя закинуть голову чуть назад. — Тебе кажется, — Мари тоже перешла на шепот, заставляя Крама склониться еще ниже к ней, почти касаясь носами. — Подарки на Рождество я все еще получаю, как хорошая девочка. — И как заправская хулиганка занимаешь все время одного не в меру работящего крампуса, — Крам выдохнул это ей прямо в губы, и, не дожидаясь ответа, потянулся за очередным поцелуем. Мари подалась вперед, опуская руки на шею Крама и послушно приоткрывая губы. Даже ветер, до этого беспрестанно треплющий шарф и волосы Мари, будто стих, оставив их одних. — Йо-хо-хо-хо! — как оказалось, не совсем одних. Мари вздрогнула и инстинктивно отпрянула от Крама. Тот устало вздохнул, приобнял ее за плечи, возвращая в свои объятий и развернулся к саням, остановившемся ярдах в ста от них. Мари не сумела сдержать удивленного аханья. Освещенные светом факелов, фыркали, трясли рогатыми головами и нетерпеливо били копытами настоящие олени. Это восхитило Мари, выросшую пускай в небольшой, но все же крайне цивилизованной современной деревеньке, гораздо больше и трех саней, в которые были запряжены олени, и шумных седоков в красных шубах, и даже больше их залихватских окриков. Она хотела было спросить у Крама разрешения погладить животных, но не успела — с дальних саней, как черт из табарки, спрыгнул крампус, бросившийся к Краму с жарким приветствием. — Дружище, это же человек! Настоящий! Ну ты даешь! Да все наши с ума посходят! Рождественский чертенок, сияющий, как начищенный медяк, обнял Крама и долго хлопал того по спине, крайне громко и сумбурно выражая свой восторг по поводу его успеха. Крам бросал на Мари обреченные взгляды и предпринимал активные, но безуспешные попытки вырваться из хватки друга. Мари зажала рот руками, пытаясь сдержать внезапно охвативший ее смех. — Падди, ну хватит, ну ты совсем чокнулся, — обреченно отмахивался от него Крам, бросая укоризненные взгляды на Мари. — Давай я хоть представлю тебя для начала… — Не надо меня представлять! — замахал руками крампус и наконец отцепился от Крама. — Я сам всех представлю, а то ты со своей кислой миной можешь только отчеты о сломанных розгах зачитывать! Тут же он подскочил на добрый фут, прищелкнул копытами и церемониально раскланялся перед Мари, даже руку попытался схватить для поцелуя, но она не позволила, инстинктивно прижав ладони к груди. — Милая дочь Евы, прошу любить и не жаловаться, — блеснул черными озорными глащами бесенок. — Урожденный сын Йоля, Эс Вэ Паддуб, взял имечко по примеру вашего избранника, так сказать, с твоей легкой ручки, так что для тебя, как и для всех друзей, просто и со вкусом, Падди. — Мари, — пробормотала девушка, представлясь, поначалу смущенная таким напором юного крампуса, но уже начавшая входить во вкус сказочного мира. — Рада знакомству с другом Крама. — Взаимно, миледи, взаимно, — закивал головой Падди и, низко нагнувшись, все же выхватил ручку Мари, крайне мокро коснувшись ее острозубой улыбкой. Впрочем, не успела Мари выдернуть ладонь, как Падди уже сам отскочил, вновь высоко подпрыгнув, и широко развел руки, указывая на остальную компанию, прибывшую с ним. — Представляю вашему вниманию, милостивая дама! — необычайный пафос в голосе Падди настолько не сочетался с его суетливыми попытками выстроить молодцев в красных шубах, что Мари не выдержала и засмеялась в голос. Любое смущение окончательно прошло, будто его и не было. Слишком уморителен был друг Крама, чтобы можно было и дальше оставаться серьезной. Она сама не ожидала, что ее смех прозвучит так громко. Горло, отвыкшее за этот месяц от такой бурной радости, тут же засаднило от морозного воздуха, а ко взглядам, прикованным к ней, добавилось двенадцать пар влажных оленьих глаз. — Простите, — осеклась Мари, испугавшись, что могла оскорбить спутников Падди. Дома ей бы уже читали нотацию за неподобающее в столь скорбный для семьи час поведение. Она, почти не отдавая себе в том отчета, метнула взгляд на лицо Крама в поисках поддержки. И тут же получила ее: — Все правильно, Мари, не извиняйся, — Крам и сам хохотнул, показывая миру длинный язык. — Падди давно сжился с ролью нашего шута. — Вот-вот, ему твой смех все равно что похвала, — подхватил бородач в длинной серой шубе, самый высокий из всех. — В Йольскую ночь, чем громче смеешься, тем лучше, — подал голос, гораздо более звонкий, похожий даже на девичий, его сосед. — Так что смейся, подружка, сколько душе твоей угодно! — Так, товарищи рождественская нечисть, чего это вы разговорились так? — вновь перехватил инициативу Падди, успевший залезть на плечи одному из сидящих в санях и призывно размахивающий руками. — Позвольте представить этих болтунов — Йоласвейнары, они же Йольские парни, хотя среди них есть и горячие северные девушки! — Самый старший, самый мудрый и самый высокий — Стёккстейр, по прозвищу Пастушья Жердь, — Падди ловко хлопнул по шапке того бородача, что первым заговорил с Мари. — Носит волчью шубу, и потому до дрожи пугает всех овец. — Следующий, Гильягёйр, откликается на Канавного Растяпу, хотя я и пытался переименовать его в Сизого носа, в целях укрепления, так сказать, связей с зарубежьем, — Падди вытолкнул вперед другого парня, с низко нахлобученной шапкой и странно оттопыренными полами шубы. — Главный наш странник, впрочем, все его путешествия заканчиваются одинаково — беспробудным сном в одной из канав или оврагов. Феномен, однако! Представленный отступил чуть назад, неловко звякнув чем-то явно крепче глинтвейна в глубоких карманах шубы. Вперед выдвинулась низенькая, едва достающая до плеча Мари коренастая девушка в красном полушубке. — Это Стувюр, наша Хлебная Крошка, — Падди склонился в подобии реверанса и продолжил: — Живет тем, что прячется под столами, щекочет детей за пятки и кормится упавшими с их тарелок кусками, потому растет только вширь. Едва увернувшись от оплеухи сурово нахмурившей брови Стювур, Падди перскочил к другим саням. — Ее сестра, Твёруслейр, с прозвищем Ложечница, — Мари помахала высокая и страшно худая девушка с приятной улыбкой. — Следит за фигурой, и поэтому позволяет себе лишь подышать над кастрюлей с супом да облизать ложку, оставленной без присмотра неопытной хозяйкой, за что и прозвана. — Близняшки Поттаслейр и Аскаслейр, Горшечница и Мисочница соотвественно, — Падди тыкнул пальцем в двух совершенно одинаковых блондинок с короткими широкими косами. — Следуют примеру своей сестры, но облизывают тару куда более объемную — и потому обладают куда более заметными формами. После, взгромоздившись задом наперед на спину оленя, Падди сдвинул подбитый мехом капюшон с лица сидевшего на козлах парня: — Главный наш забияка и ворчун Хюрдалир, к которому собственная мать обращается не иначе, как «Я те хлопну!», — резкий взмах хлыстом заставил Падди уклониться и вновь оказаться на своих двоих. — Ведает сквозняками, потому вечно простужен, зол и хлопает дверьми, чтобы хоть немного выплеснуть свое недовольство. — Скиргамюр, наш Сырный бок, — в мгновенье ока оказавшись над третьими санями, затрещал Падди, хлопая по бокам сидящего в них толстячка. — За весь год знатно наедается сырами, что зреют в погребах не самых честных сыроделов. Как видите, таких в мире не мало. — Его последователь Бьюгнакрайр, Колбасохват, питается колбасными обрезками, — Падди обменялся рукопожатием с высоким и худощавым рыжим парнем. — Как можете видеть, их в мире меньше, чем липовых сыров, но чуть больше, чем необлизанных ложек. С интересом Мари стрельнула глазами, выхватывая фигуру Твёруслейр, желая сравнить брата и сестру, но Падди тут же продолжил, обращая внимание на очень миловидную девушку в короткой шубке поверх расшитого бисером платья. — Их не в меру Любопытная сестра Глюггагайр, папина гордость, мамина радость, — после этого представления последовал непродолжительный обмен улыбками между Падди и Йольской девой. — Сидит на окнах, заставляет исчезнуть ваше одиночество и все, что по неосторожности выставите на подоконник. Глюггагайр шутливо надула губы и отвернулась, а вперед выдвинулся широкоплечий молодец с самым огромным носом, который Мари когда-либо видела. — Ее напарник и спутник Гауттавюр, наш Нюхач, — представил рекордсмена Падди. — Вынюхивает, в каких домах дети оставили ужин недоеденным, и с удовольствием исправляет этакое безобразие. С саней спрыгнул следующий член обширной семьи. Мари на пару мгновений затруднилась с пониманием, кто перед ней, и потому с особым интересом прислушалась к Падди. — Младшая, но самая бойкая из Йольских девиц — Кеткрокюр, Мясной крюк, — оказавшаяся все же девицей Йоласвейнара взмахнула длинным крюком, больше напоминающим старинную алебарду, чем атрибут сказочной героини. — Многофункциональная штука, должен сказать, можно и непослушных детей воровать, и коптящиеся колбасы, и синиц с елок сбивать… Последнее, конечно же, шутка! Он вскинул руки вверх, предусмотрительно отскакивая подальше от недобро перехватившей свой крюк девицы. Впрочем, она тут же рассмеялась, лишь показно пригрозив Падди. — И последний, самый юный — Кертаснир, Свечной Попрошайка, — представляемый крампусом оказался действительно юным, гораздо больше похожим на подростка лет двенадцати, нежели на остальных своих куда более зрелых братьев. — Собирает свечные огарки, ими и согревается. После открытия электричества, как можете видеть, ужасно мерзнет. Кертаснир действительно был закутан в две шубы и ниже натягивал на уши широкую шапку. Стоило Мари раскланяться со всеми, приветливо улыбаясь, и снова раздался громкий веселый голос неостанавливающегося крампуса-затейника: — А тперь, раз все знакомы, вы просто обящаны отправиться с нами к Йольскому костру и проводить последнюю ночь года как можно веселее! И Падди, не допуская даже возмодности возражений, утянул Крама в свои сани, позволив низкорослой Стувюр и широкоплечей Кеткрокюр усадить Мари между собой. Поездка вышла действительно быстрой, хотя толком рассмотреть округу у Мари не вышло — мешали и темнота, и летящий из-под полозьев снег, и слезящиеся из-за резкого ветра глаза. Зато, стоило Хюрдалиру остановить оленей, взору Мари открылась сказочная картина — первая из того множества, что ей предстояло увидеть. Всполохи оранжево-красного, обжигающе-горячего даже в десятках шагов пламени пожирали стволы вековых сосен, вздымаясь чуть ли не до звезд. Гигантский костер пылал, и в его основании, точно прыгающие уголья, скакали сотни крампусов — чумазых, шумных и крайне веселых. Йоласвейнары спешились, поспешили к толпе гуляющих — и Мари присоединилась к ним. За спиной тут же вырос Крам, мягко коснувшись талии, подтверждая, что она желанная гостья на празднике. Мари хотела было спросить у него, что ей нужно делать, но все вопросы опередил Падди, свистнувший так громко, что все вокруг замолкли и невольно обернулись с ним — и новая волна радостных приветствий прокатилась вдоль кострища. Крампусы окружили Мари, начали наперебой что-то восклицать, рассматривать ее. Наверно, в своем мире ей было бы неловко от такого внимания, но сейчас, чувствуя за плечами источавшего уверенность Крама, Мари ощущала себя невероятно свободно. Она улыбалась всем новым лицам, умудряясь замечать крохотные отличия между крмапусами — у одного шерсть с подпалинами, у другого рога совершенно прямые, а у его соседа — витые, как у барана, а у третьего глаза совершено красные… — Сестра! Сестра, танцуй с нами! — те крампусы, что были поменьше — Мари с удивлением узнала в них девушек — окружили ее, схватили за руки и потащили в один из хороводов вокруг костра. Мари оглянулась на Крама — он улыбнулся ей, одобрительно кивнул головой и сам влился в толпу крампусов-юношей. А после Йоль показал себя во всей красе. Внезапно развеялась вечная ночь, искры костра, казалось, взлетали до неба — и бросали на лица пляшущих причудливые отсветы. Воздух наполнился радостными воплями, криками и каким-то диким улюлюканьем, перемежающемся цоканьем копыт. Мари двигалась вслед за окружающими ее крампусами, не смущаясь ни заплетающихся ног, ни неловких взмахов руками — все вокруг лишь смеялись, не следуя никаким правилам. — Радуйся, подруга! Прыжок — первый, неловкий, и радостное улюлюканье тех, кто выкидывал самые затейливые коленца. — Смейся, сестра! Губы сами собой растягивались в улыбке, руки, точно поймав ритм творящейся вокруг свистопляски, взлетали и опадали по собственной воле, а ноги послушно следовали за другими. Все быстрее, быстрее, все дальше, дальше, вокруг костра, все ближе, ближе, все горячее, горячее… — Счастливы будьте, сестры! Хороводы распались, смешались — теперь девушки танцевали с парнями. Кто-то с писком выскальзывал из объятий, прыжками перебегая, ища в мешанине хвостов и рогов кого-то только им знакомого. Некоторые, напротив, хватались в новый хоровод — из пяти, шести пар. Мари тоже закружил какой-то приземистый, ловкий крампус, в котором она спустя пару секунд узнала Падди. — Веселитесь, братья! Шума стало лишь больше, костер, кажется, взвился выше, будто питаясь криками танцующих, а не сосновыми поленьями. Мари продолжала смотреть кругом, смеялась над бесконечными шутками Падди и визжала, когда он, крепко сжав ее талию, подпрыгивал на добрых полметра, выказывая особую удаль. И кружилась, кружилась в бесконечном вихре рождественских существ. И смеялась, смеялась наравне со всеми, зная, что никто вокруг не осудит. Веселье, охватившее толпу, граничило с отчаянным безумством — и потому с каждой секундой разгоралось все ярче и ярче. — Бойчее, бойчее пляшите! Смейтесь громче! Пара крампусов уже приняли вызов Падди, почти взлетая над сугробами с каждым прыжком. Их подруги не отставали от парней. Новая цепь хоровода начала тянуться вдоль костра. Мари, чувствуя, как что-то беспредельное и неосознанное все больше захватывает ее сознание, крутила головой, впитывая в себя каждый миг этого танца. Кто-то крутился, выкидывая совсем уж удивительные вещи, почти на самых ветвях, трещавших в основании костра. Кто-то, напротив, скрылся в тени, оставил танец, а одна пара, не стесняясь никого вокруг, самозабвенно ласкали друг друга прямо посреди общего танца. — Счастья вам, братья! Веселья, сестры! Ласки! Любви! Смеха! Смущенно отвернувшись от давно уже не целующейся пары, Мари подхватила крики толпы, и тут же Падди вновь подпрыгнул — выше всех остальных, у Мари даже дух захватило — и, цокнув копытами, схватил другую партнершу. Несколько секунд полета — и на талии Мари сомкнулись руки Крама. Она узнала сразу его — по тому, как он прижал ее к себе, как жадно зарылся лицом ей в волосы, щекоча шею своей бородкой, как идеально правильно легли его руки на ее тело. Мари теснее прижалась к Краму, чувствуя, насколько он распален пляской. Вспомнила увиденную сцену — и вильнула бедрами, продолжая выделывать коленца. Развернулась к Краму лицом, провела ладонями по его груди, чувствуя, как бешено бьется его сердце. — Хочу тебя, — почти прокричала, чтобы он услышал в гуле чужих голосов и криков. Крам усмехнулся, обнажая длинные клыки. Из-за отблесков костра они казались окровавленными. Но Мари уже не могла бояться, ее полностью захватило безумие древней пляски. С каждым глотком здешнего воздуха, полного залихватских криков и самозабвенного хохота, она пьянела все больше. Свобода быть дерзкой и безбашенной крепко ударила в голову. Разум растворялся в осознании дикой, почти первобытной радости жизни — яркой, смелой и кажущейся бесконечной. А главное — тысячи существ вокруг разделяли ее восторг, вопили, улюлюкали и смеялись вместе с ней, торжествуя еще один прожитый год. И до чего же неважно было, что среди этих существ не было ни одного человека! — Не здесь, — рыкнул ей на ухо Крам, рывком подкидывая ее вверх и ловя, прижимая к себе. — Не хочу делиться, моя девочка. Мари с хохотом обвила руками его шею, беспорядочно целуя лицо любимого. Внезапно она почувствовала, как резко Крам поднялся над танцующими, высоко, гораздо выше всполохов костра. Она хотела посмотреть вниз, но порыв ветра швырнул волосы ей в лицо, заставив совсем не соблазнительно вертеть головой. Крам лишь хрипло рассмеялся над ее бедой и крепче стиснул руки, держащие ее. Несколько секунд безрезультатной борьбы с ветром, и Крам начал снижаться. Глухой удар от приземления, и Мари покатилась по снегу — мягкому и совсем не холодному. Фыркая от смеха, она убрала волосы с лица — и Крам, наконец-то снявший свой дурацкий свитер, навалился на нее, подминая под себя, стискивая в объятиях, горячих, как огонь в камине. Мари захватила его губы, жарко целуя. Она жадно изучала тело Крама, бегая пальцами по груди, царапая спину, оглаживая напряженные мышцы живота, нетерпеливо борясь с пряжкой ремня. Прежде она и подумать не могла, что когда-нибудь будет охваченная подобными безумием и похотью, но в эту ночь все казалось сказочным и оттого возможным. Стыд истаял, как снежинка на ладонях, безвозвратно. Остались лишь самые сокровенные желания — которые сбывались одно за другим. Язык Крама переплелся с ее, воздух рядом с ними точно раскалился. Мари давно перестала сдерживать стоны и вовсе думать о чем-либо, кроме прикосновений Крама. Она не смогла бы вспомнить, как лишилась одежды — в единый миг лишь ощутила колкую перину снега под лопатками. Крам на секунду оставил ее губы, против воли вырвав разочарованный стон. Его глаза из черных превратились в огненные, раскрашенные полубезумными искрами, которые и раньше замечала Мари. Никогда они еще не разгорались столь сильно. — Мари, — выдохнул Крам, заставляя узел внизу живота сжаться невыносимо сладко. — Мой анг… Моя хорошая. Моя… Эта близость не была похожа на прошлую. Тогда было больно, но понятно и человечно. Сейчас Мари терялась в собственных чувствах. Она сознавала, что целует Крама, чувствовала, как прижимается лбом к его рогам, как он дразнит, касаясь кисточкой хвоста затвердевших сосков, но в то же время все казалось нереальным. Мари готова была поклясться, что сливается с Крамом всем телом, тая и сплавляясь в единое целое. Неразрывное. Вечное. Ее сердце билось, качая его кровь, с его уст срывалось ее прерывистое дыхание, их пальцы, сплетаясь друг с другом, казалось, входили друг в друга, соединясь так крепко, что никому не под силу было бы разорвать. Не существовало больше ни Крама, ни Йоля, ни ее самой — лишь единый клубок чувств, сплетенных между собой, повязанных навек. Собственный смех слышился как будто издалека, а слова вечной любви и восхищения, минуя губы, лились из разума в разум напрямую. Это было безумие - сладкое, трепетное, горячее. Это была магия — невероятная, обжигающая, пугающе желанная. Это была любовь — настоящая, дающаяся раз и на всю жизнь.

***

Страсть, накрыв двух юных влюбленных с головой, полыхала подобно костру крампусов, что вздымался до самого неба. Позволив возлюбленным сполна насытится друг другом, она отхлынула, оставляя за собой лишь тлеющие уголья усталой нежности. Голова Мари покоилась на плече Крама, а взгляд был устремлен в небо. Звезды здесь действительно были другие. Совершенно другие. Равно как и порядки. Бабушка рассказывала, что крампусы — это маленькие черти. Они приходят к плохим детям и наказывают их. А если дети не запоминают урока, то они вырастают, и уже настоящие демоны тащат их в ад. Пастор в церкви, куда ее семья обязательно ходила на воскресные службы, утверждал, что все языческие обряды — это предательство Господа. Осквернение его великой жертвы перед всеми людьми. На одной из исповедей Мари долго с ним спорила — ведь получалось, что неугодны Богу и украшения, и горячий глинтвейн, и само веселье в праздник его рождения? Пастор тогда посоветовал ей прочесть Святое писание. А отец, услышав ее рассказ бабушке о «рождественском госте», посоветовал отвести к психологу. Правда, мама тогда заступилась, сказала, что вымышленные друзья в пять лет — это нормально. Вот только не был Крам ни чертом, ни вымышленным другом, ни тем более предателем чего-либо. Мари он никогда не предавал. И мир его — дикий, буйствующий, неугодный — отчего-то был гораздо теплее людского. Йоль не отвергнул Мари, напротив, принял радушно — «танцуй с нами, сестра» все еще грело душу Мари. Жители этого мира не молились ее Богу, не знали заповедей и, верно, могли быть жестоки — но они были честны. В их голосах не было притворства, они не скрывали своего буйства и непокорности, показывали его всем — и не стыдились этого. Мари чувствовала, как ее переполняет счастье, теплой волной разливающееся от макушки до пят. Она сбежала из ледяного царства людей, которым не было дела до нее, в сказку, где каждый встречный был рад ей. Впервые за последние пять лет она чудила и смеялась так громко, как только могла. Впервые за всю жизнь она точно знала, что любима и желанна. Мари решила бы, что это неоправданно хороший сон, если бы не мерно пульсирующая артерия Крама, к которой она прижималась щекой, и его теплое дыхание над головой. Сейчас она была готова отдать саму душу, лишь бы это мгновение высшего счастья не кончалось. — Не жалеешь? — тихий шепот Крама прервал крамольный ход ее мыслей. — О чем? — улыбнулась Мари. Она не глядя вытянула руку, находя ладонь Крама и переплетая их пальцы. — О лучшем Рождестве, которое было в моей жизни? — Может, через пару лет ты не будешь считать его лучшим, — Мари почувствовала, как Крам пожал плечами. — Разве Йоль тебя не пугает? Мари задумалась, как ответить. Медленно играя с пальцами Крама, подбирала слова, чтобы выразить все то, что было на душе. Только как объяснить, что пошла бы за Крамом хоть в ад, позови он? Он всегда, с самой первой встречи, был лучшей частью ее жизни. Приведи он ее только сюда, на этот заснеженный островок под звездным небом — она бы уже сочла это место Раем. А Крам подарил ей целый мир — лучше самых смелых ее фантазий — и смел еще думать, что она могла не полюбить этот край так де сильно, как и его. — Крам, твой мир не может меня напугать, — наконец, просто ответила Мари и тут же перевела тему разговора. — А что это за место? Тут так хорошо видно звезды. — Я знал, что тебе понравится, — Крам легко подтолкнул плечи Мари, заставляя сесть и указывая, куда смотреть: — Отсюда видно почти весь Йоль. Я часто здесь бываю — хорошо думать. Небольшая, шагов в десять площадка, засыпанная снегом, заканчивалась крутым обрывом. А впереди, насколько хватало глаз — тянулись два бесконечных поля, сходясь где-то далеко-далеко в единую точку: белоснежной земли и чернильно-черного неба. Мари любовалась этим сочетанием, разглядывая и кажущиеся отсюда спичечными огоньками праздничные костры, и крохотные избы на пологих склонах гор, и длинные полосы заснеженных елей, тянущихся вдоль подножия скал… — Крам, а что это за звезда — вон там, самая яркая? — Вифлеемская, — Крам ни на секунду не задумался, будто ждал этого вопроса. — Она же погасла, когда волхвы пришли в Вифлеем, — удивилась Мари, вспоминая слышанные рождественские проповеди. — В вашем мире, — кивнул Крам, обнимая Мари со спины и притягивая ближе к себе. — В Йоле она горит вечно. Видишь ель под нею? Мари кивнула, удобнее откидываясь на грудь Крама. Огромная, разлапистая ель была столь высока, что, казалось, касалась своей макушкой горящей над ней звезды. — Раньше она была воплощением Иггдрасиля — дерева, что связывал человеческий и восемь языческих, подобных Йолю, миров, — Крам положил подбородок на макушку Мари и принялся рассказывать — впервые о своем мире. — Я этого не застал, но старики рассказывают, что раньше они беспрепятственно ходили в ваш мир, залезая по ветвям на самую макушку ели. А потом пришел Он. Люди перестали бояться нас, а после и вовсе верить в наше существование — и у нас осталась сначала неделя в мире людей, а теперь только несколько часов. Мари слушала, затаив дыхание. Крам рассказывал медленно, тихо, стараясь, чтобы голос был ровным. Вот только порой в речи все же проскальзывали нотки горечи. Мари знала, что никто, кроме нее, не услышал бы их — но она знала Крама лучше всех. — Все волшебное, что есть в Йоле, теперь живет только благодаря Его звезде. Она дарит нам то тепло, которое люди получили с душой. Знаешь, я верю, что теперь, если забраться на ее макушку, можно заглянуть в Его владения. Только ни одно из существ Йоля не сможет даже приблизиться к ели. Такой закон. А вот ты, наверно, с легкостью дойдешь до нее. Наверно, это было так. Мари верила в Рай. И всегда старалась быть хорошей девочкой, чтобы после смерти попасть туда. Ей всегда хотелось увидеть, как это возможно, что бы все люди в том месте были счастливы. Она хотела бы хоть взглянуть на это счастье, если окажется недостойной разделить его с другими. Но в ее жизни был Крам. И одним своим присутствием он дарил ей личный, персональный Рай где бы то ни было. Сейчас, сидя в его обьятиях и слушая негромкий, глубокий голос, Мари с невероятной ясностью осознала — никто и ничто не принесет ей большего счастья, если рядом не будет Крама. И поэтому она вывернулась из его рук, села на колени напротив него и с почти детской горячностью воскликнула, стараясь отвлечь Крама от явно нерадостных мыслей, которые ему навевал этот разговор: — А если я не хочу доходить? И вообще, ты всегда страшно много внимания придаешь тому, что я человек, а ты крампус, — она взмахнула руками и с жаром продолжила. — Ты столько лет напрасно наговаривал на свой мир, а он такой чудесный! Я бы не думая обменяла свой мир на этот! Ты… Она осеклась. Крам зачарованно смотрел на нее, почти не моргая и совсем не двигаясь, нисколько не реагируя на ее слова. Не то чтобы Мари хотела спорить, но молчаливость Крама в таких вопросах была совсем не в его характере. Наклонившись вперед, Мари взмахнула ладонью перед его лицом: — Крам, что такое? — Ничего, — вздрогнув, мотнул головой Крам, опуская глаза. — Просто ты красивая. Очень. Мари проследила глазами за его взглядом и почувствовала, как щеки сами собой заливает горячий румянец. Позволив Краму раздеть ее в безумные минуты страсти, она так и осталась абсолютно голой. Из-за того, что холод в Йоле она вовсе перестала чувствовать, забыть о наготе оказалось несложно. Особенно рядом с Крамом. Но теперь Мари вспомнила, и отступившая было скромность набросилась на нее снова. — Господи, Крам, прости, — пряча глаза и неловко прикрываясь одной рукой, Мари зашарила по снегу в поисках своей одежды. Увы, находилась только впитанная с детства привычка извиняться за любой промах. — Мари, не стесняйся, — Крам улыбнулся, в голосе его прозвенели нотки неприкрытой радости, и он вернул Мари ее же собственные слова: — Я уже видел тебя такой, и мне все более чем понравилось. Нагота тебе к лицу, моя хорошая. — Крам, ты не понимаешь, это другое, — дышать стало чуть легче, щеки перестали так сильно гореть, но потребность скрыть обнаженную кожу никуда не делась. — Я хочу одеться… Мари ахнула, не успев закончить фразу. Стоило ее желанию сорваться с губ, как снег у ее ног закружился подобно крохотной метели и накрыл ее с ног до головы. Несколько секунд безумной пляски крохотных льдинок перед ее глазами — и снежинки улеглись обратно, в лишь слегка уменьшившийся сугроб. Ее же желание оказалось исполнено. С изумлением Мари глядела на то, какой наряд ей достался. На плечи ей легла, укрыв до самых пят, Тяжелая, пышная шуба, сотканная будто бы из снега — до того белыми и острыми, подобно мелким февральским снежинкам, были шерстинки на рукавах. — Крам, я ожидала, что здесь волшебно, но чтобы столько чудес за один вечер… — Мари пожала плечами, не сумев подобрать слов для выражения своего восторга. Наверно, так должна была чувствовать себя ее тезка, попав в конфетное королевство Щелкунчика. Мари Подняла глаза на Крама — и улыбка едва не сбежала с ее лица. Крам выглядел изумленным не меньше ее самой. Более того, в глазах его явно промелькнул страх — всего на секунду, не больше, но Мари успела заметить. А через пару мгновений Крам снова расцвел улыбкой, так что Мари даже решила было, что обманулась в увиденном. — А ты как думала, почему в Сочельник сбываются ваши желания? Это истончается граница с Йольским миром, и волшебство проникает в ваш… Обьяснение звучало логично, но Мари не успела ни ответить, ни спросить о странном выражении его лица — Крам тут же продолжил: — Впрочем, ты еще не видела главной нашей волшебницы и сказочницы, бабушки Грилы. Думаю, до полуночи мы должны ее навестить. Что скажешь? — Отличная идея, — согласилась Мари, кутаясь руками в пушистые рукава шубы и приподнимаясь на колени. — А где она живет? В каком-то из тех домиков в горах? — Ну почти, — Крам тоже поднялся и указал длинным, тонким когтем на вершину самой дальней горы. Мари пригляделась и смогла разглядеть крохотную искру, которая, наверно, была огнем в доме Грилы. — Ааа… а как туда добираться? — удивленно выдохнула она, окончательно вмтавая и отряхивая подол шубы от снега. — Как и сюда, надеюсь? — Ну, ты не обессудь, но на руках я тебя больше таскать не буду, — мотнул головой Крам, лукаво глядя на Мари сверху вниз. — Тяжеловато было в этот раз. Мари почувствовала укол разочарования. Не то чтобы она ждала, что Крам действительно будет ее всю жизнь «на руках носить», но, если честно, полет ей понравился. И еще дико хотелось посмотреть, как же он мог летать. В тот-то раз она ничего из-за волос не увидела! Но, в конце концов, сегодня и так слишком многие ее желания исполнялись. Надо уметь и меру знать, так всегда говорила мама. — Значит, пешком? — Мари постаралась, чтобы голос ее звучал пооптимистичнее. — А мы точно успеем до полуночи? Хриплый смешок Крама был предельно однозначен. — Мари, ты серьезно могла подумать, что я отправлю тебя пешком? — и не дожидаясь ответа, Крам уперся длинными руками в снег, вставая на четвереньки. После повернул голову, снова фыркнул, точно не в силах сдержать смех, и пояснил: — На закорки мне залазь, так обоим удобнее будет. Мари почувствовала, как в очередной раз за вечер краснеют щеки. Стараясь задрать ногу повыше, чтобы случацно не ударить Крама, она забралась ему на спину и, не сумев удержаться от соблазна, схватилась за рога Крама, чувствуя себя колдуньей из детской сказки, оседлавшей демона. — Лучше за шею, — без капли недовольства, но очень серьезно посоветовал Крам, а после, чудно вывернув шею, с явным озорством поинтересовплся: — Высоты-то не боишься? — С тобой я ничего не боюсь, — уверено заявила Мари и покрепче ухватилась руками за широкие плечи Крама. — Ну, тогда сейчас это и проверим, — Мари не надо было видеть, чтобы знать, что Крам ухмыльнулся — так, как умел только он, одной правой половиной лица. А после он резко бросился вперед — и звезды стали на один прыжок ближе к ним.