Бонус. Сказочный поцелуй

-… они затолкали ведьму в печь, и она сгорела. А потом Ганзель и Гретель вернулись домой, и узнали, что их родители поправили свои дела и очень горевали по детям, которых уже почитали мертвыми. И жили они, если верить сказке, долго и счастливо. Закончив рассказывать, Мари потянулась к кружке с какао. Обхватив ее ладонями, сделала несколько больших глотков и опустила на колени, искоса поглядывая на Крама. А он молча смотрел, точно не замечая повисшей тишины, прерываемой лишь потрескиванием камина. Мари хорошо рассказывала, и неважно, что — детскую сказку или современный роман, рецепт пирога или последние новости их мира. Хотя нет, слушать, как она рассказывает новости, от чего-то всегда жестокие и кровавые, непременно связанные с военными раздорами и прочими грубостями, Краму не нравилось. Такие разговоры совсем не подходили Мари – светлой, нежной, такой неизменно радостной и ласковой. За все десять лет, что Крам знал её, она ни капли не изменилась. Все та же – ожившая кукла, рождённый на земле ангел, невинная и прекрасная. Она всегда была красивой, но в последний годы стало совсем идеальной. Крам любовался ей весь вечер, жадно впитывал каждый движение и слово, зная, что следующая встреча будет только через год. Ещё целый год ждать, чтобы увидеть, как она поджимает под себя ноги, сидя рядом с ним на одном ковре, так близко, что можно руку протянуть – и дотронуться. Заправить выбившуюся кудряшку за ухо, провести пальцем по щеке, несильно, но крепко – так, чтобы раз и навсегда – сжать запястье… Мысль о том , что молчание затянулось, не сразу пришла к Краму. Он просидел бы так, молча любуясь, до самой полуночи. Но Мари подняла на него вопросительный взгляд своих светлых глаз, и Крам выпалил первое, что пришло в голову: – И это всё? Они даже домик не доели? И тут же, выигрывая себе время, чтобы придумать, о чем говорить дальше, сам потянулся к праздничному домику – верней, его остаткам – стоящим на блюде перед ними. Мари всегда баловала его какими-нибудь земными сладостями, когда он приходил к ней. В этот раз угощение оказался полностью выточенный из пряников домик. Слово за слово, и когда Мари узнала, что он никогда не слышал о пряничном домике из детской сказки, она тут же решила просветить его. – Не знаю, – пожала плечами Мари. – Наверно нет. Хотя они могли потом ходить и доедать его. – Я бы не смог, – ухмыльнулся Крам, забрасывая в рот отломанную трубу. – Я бы съел сразу, особенно если бы он был таким же вкусным, как твой. Мари расплылась в довольной улыбке и отвела глаза, смущенная комплиментом. Последние годы она очень легко смущалась, и это всякий раз приводило Крама в восторг. Он старался хвалить ее чаще, чтобы любоваться легким румянцем, проступавшем на щеках, и падающими на скулы тенями от длинных ресниц. Мари задумчиво провела пальцем по развалинам домика на блюде, собирая со стыков коржей глазурь. После быстро облизала пальцы, бросив быстрый взгляд на Крама, и, хихикнув, улеглась на ковре. Короткая майка от пижамы задралась, оголив полоску кожи. Теперь смутился уже Крам, осознав, что не может отвести взгляд от живота Мари. Он хотел уже было улечься вслед за ней, чтобы соблазнительный облик исчез из поля зрения, но его ожившая кукла с истинно женским коварством закинула ему на колени свои ноги. В длинных красно-белых полосатых гольфах. — Вообще, моей любимой сказкой была «Русалочка», — как ни в чем не бывало продолжила Мари. — Ты ее тоже не слышал? — Нет, — выдохнул Крам, зачарованно изучая, как тянется тонкий ряд красный стежков по гольфу. Шов огибал голеностопный сустав, шел плавной дугой вдоль ноги и заканчивался прямо под коленкой. Дальше, вплоть до подола юбки, шла почти пядь ничем не прикрытой кожи с едва заметной ссадиной чуть выше края гольфа. — Расскажи мне, — Крам заглянул в глаза Мари, дождался ее кивка и, решившись, осторожно сжал в ладонях ее ступни. — Пожалуйста. И Мари закрыла глаза, положила под голову согнутые руки, от чего майка задралась еще выше, и негромко, вполголоса, начала рассказывать. Ее голос, чистый и звонкий, не был похож на сказания скальдов, что пелись глухо и протяжно, под вой пурги у походного костра. Крам раньше не слышал ничего похожего на голос Мари. Возможно, так говорили звезды. Возможно, так пела его мать, о которой он, как творение Йоля, ничего не помнил. В этом голосе было гораздо больше волшебства, чем во всем Йоле. Крам наслаждался им, едва касаясь ног Мари, и чувствовал себя самым счастливым существом на свете. А Мари говорила и говорила. Она рассказывала о девочке с рыбьим хвостом, что любила людей. О девочке, что не могла дождаться, когда же она станет взрослой. О девочке, на клумбе которой росли цветы, подобные солнцу. О девочке, которая отличалась ото всех своих близких. — … «Ну, ради красоты можно и потерпеть», ответила тогда Русалочке бабушка, — Мари фыркнула после этой фразы, и, приоткрыв глаза, скосила взгляд на Крама. — Знаешь, моя бабушка очень похожа на нее. Я ее такой всегда и представляла, строгой, чопорной, невероятно любящей чистоту, но потрясающе рассказывающей сказки. — В этом ты на нее похожа, — улыбнулся Крам, осторожно проводя пальцами вдоль шва гольфа. — Тебя можно слушать вечность, и того будет мало. — Ты мне льстишь, — вновь залилась краской Мари, но руки Крама не остановила. И продолжила сказку столь же чарующе. Она рассказывала о том, как девочка с рыбьим хвостом увидела большой корабль и принца на нем. О том, как началась буря и девочка спасла принца. О том, что принц так и не узнал, кто спас его в морских волнах. О том, как она мечтала стать такой же, как принц, и получить бессмертную душу. — … и гости признавали, что пела она лучше всех. Одна Русалочка не веселилась на балу. Она думала только о принце. «Ах, как я люблю его! Больше отца и матери! Я принадлежу ему всем сердцем, я бы вручила ему счастье всей моей жизни!» — Мари произнесла эти слова чуть громче, чем другие, и голос ее дрогнул совсем по-особому. Крам поднял глаза на лицо Мари. В ореоле золотистых локонов, с закрытыми глазами и прыгающей по щекам длинной тенью от дрожащих ресниц, ее лик, казалось, излучал свет. Она была настоящим чудом. Рождественским. Священным. Святым. Крам даже дышать перестал, осознав, насколько любит ее. Больше всего на свете. Он принадлежал ей всем существом. Она была счастьем всей его жизни. — Я бы отдала все что угодно, чтобы обрести бессмертную душу и быть с ним! — Мари с удивительной силой повторила слова Русалочки и на секунду замолчала. — Я бы тоже, — шепот против воли сорвался с губ Крама. Он бы сделал что угодно, лишь бы дозволили стать таким, как Мари, и остаться навечно подле нее. Но это — слишком великое чудо для рождественской нечисти. Один сегодняшний вечер — уже больше, чем ему положено, и Крам не посмеет роптать на судьбу, прося чего-то еще. Надеется, что не посмеет. Мари не услышала его беззвучного шепота, и продолжала. Она говорила и говорила, о том, как русалочка обменяла свой голос на пару ножек. О том, как принц принял ее в свой замок, и как она танцевала для него, хотя каждый шаг ранил ее, точно удар кинжала. О том, как принц признался ей в любви… к другой девушке. — Почему он такой дурак? — не удержался и перебил Мари Крам. Не обращая внимания, что его пальцы, до этого считавшие полоски на гольфах Мари, крепко сжались, он спросил: — Разве принц мог не полюбить русалочку, когда она была такой как ты? — Такой как я? Это какой? — удивилась Мари и, открыв глаза, с любопытством заглянула в лицо Краму. Светло-серые, с небесно-голубым ободом по краю радужки, эти глаза заглядывали в самую сущность Крама. От этого взгляда язык немел, а сердце, напротив, начинало биться как сумасшедшее. — Ну, такой красивой… радостной, не знаю, праздничной, светлой… — Крам замялся, пряча глаза, не зная, куда деться от желанного и одновременно пугающего взгляда. Он сказал то, чего не должен был говорить никогда. Его любовь к Мари — только его проблема, не ее. Вот только так сложно держать себя в руках, когда она так близко, такая уютная, домашняя, и рассказывает о любви… — Да и вообще, как принц мог влюбиться в ту девушку? Он же видел ее всего два раза, это слишком мало, — пожал плечами Крам, надеясь замять свои неловкие слова и перевести разговор. Глаза почти панически метнулись от ног Мари к цветочному узору на ковре. — Иногда достаточно нескольких встреч, чтобы полюбить, — просто ответила Мари и вновь поймала взгляд Крама. И было что-то такое в этих льдистых, сияющих глазах, будто она говорила не только о сказке. Крам тяжело сглотнул, не смея отвести взгляд. Ведь не может же она?.. Мари, точно поняв его замешательство, не стала ждать ответа. Так же просто и совсем не неловко продолжила рассказывать дальше — о том, как русалочка узнала о свадьбе принца. О том, как несла шлейф его невесты. О том, как выбросила в море нож, что мог бы спасти ее, отняв жизнь у принца. О том, как встречала рассвет, ожидая смерти. — Она почувствовала, что тело ее расплывается вместе с пеной. Над морем поднялось солнце, и в первых лучах его Русалочка увидела, как летят над нею девушки, с телами тонкими, как ветер, и голосами — нежными, как самая прелестная музыка. И тело Русалочки стало таким же, и она поднялась к этим девушкам, и стала одною из них, одною из дочерей воздуха, — Мари полулежала, опираясь на локоть одной руки, и чуть поводила пальцами другой в воздухе, точно рисуя перед собой описываемые картины. Крам очарованно следил за ее движениями, мягко, почти невесомо глядя ее ноги, медленно, неосознанно, поднимаясь пальцами все выше, к краю гольф. — «Мы дочери воздуха», — сказали девушки Русалочке, — «У нас тоже нет бессмертной души, но мы можем заслужить ее сами, творя добрые дела. Мы приносим прохладу в летний зной, наполняем мир благоуханием цветов и несем людям отраду и наслаждение. Пройдет триста лет, и мы получим бессмертную душу в награду за наши дела. Летим с нами, Русалочка, и ты тоже сможешь заслужить вечную радость». И Русалочка бросила последний взгляд на корабль, где уже просыпались люди, поцеловала жену принца в лоб, улыбнулась самому принцу и поднялась с остальными дочерьми воздуха высоко в небо, к розовым облакам. Мари закончила сказку и какое-то время просто лежала, все так же едва заметно перебирая в воздухе пальцами. Крам смотрел на нее, и понимание, как много ему было позволено, медленно таяло. Слушать ее, любоваться ею, держать на коленях ее ноги — это казалось сказкой еще пару часов назад, но сейчас ему хотелось большего. Сжимать ее в своих объятиях, целовать эти восхитительные губы, гладить золото волос и наслаждаться переливами ее голоса, срывающегося стонами… Он был крампусом, пускай рождественским, но все-таки чертом. Терпение и смирение были добродетелью, которой он был лишен напрочь. — Ну как тебе? — тихо спросила Мари, заправив прядь волос за ухо и снова взглянула на Крама. Свет этих глаз на секунду отрезвил, напомнил, как невинна и прекрасна была Мари, сколь недостижима для такого, как он. — Очень грустная сказка, — ответил Крам, пытаясь заставить замолчать все свои неприемлемые желания. Но их было слишком много, а Мари была слишком хороша, чтобы они ослабели. — Только Русалочка зря искала душу — она у нее уже была. — Правда? — Мари приоткрыла рот в порыве истинного интереса, и развернулась к Краму. — А почему ты так решил? — Есть, конечно, разные создания, я даже всех Йольских не знаю, но есть одно непреложное правило, — качнул головой Крам, скользя ладонью еще чуть вперед, к краю гольфа, уже почти касаясь тонкой кожи пальцами. — Только те, у кого есть душа, искра Божьего творения, имеют право выбора. Они могут отказаться от своих намерений во имя добра. Обуздать свои желания и принести себя в жертву, как Русалочка. — А у кого еще есть душа? — спросила Мари, неосознанно начав накручивать прядь волос на палец, еще больше усложняя внутреннюю борьбу Крама. — У людей, — выдохнул он, понимая, что противиться своей сущности больше не может. Особенно после такого разговора, напоминающего, как примитивно его творение. — Только у людей. — А ты? У тебя разве нет души? — Мари резко села, с удивлением заглядывая в лицо Краму и подалась вперед. Их лица в каких-то тридцати сантиметрах друг от друга. А и без того большие глаза Мари, кажется, стали еще шире от изумления. — Нет, — судорожно сглотнул Крам. Он не понял, как это вышло, но ладонь его уже цепко охватывала девичью коленку. И все это — почти интимный разговор о душах и любви, близость Мари, ее ноги и широко распахнутые светлые глаза, чуть приоткрытые губы — всего этого оказалось слишком много для него. Облизнув пересохшие губы, он быстро зашептал, борясь с внезапно отказашимся служить голосом: — У меня нет души. Только желания — грубые, страстные, эгоистичные. И я не могу им противиться. Крам подался вперед, нависая над Мари, все так же смотрящей ему в глаза. Она не отпрянула, напротив, кажется, прильнула еще ближе. Он с трудом заставил себя закончить говорить: — Вот как сейчас. Я… Рука Крама скользнула дальше по нежной коже, переходя на бедро. Изумление в глазах Мари возросло еще больше и сменилось на незнакомый Краму блеск то ли волнения, то ли радости. Оставаться неподвижным, когда она была такой — невозможно. Каждый нерв требовал действия. Но Крам должен был сказать о своем желании. Чтобы она не испугалась. Чтобы знала. Оттолкнула, если захотела. Он не мог ее не предупредить. Не имел права. — Я… я хочу поцеловать тебя. Хриплый шепот сорвался, кажется, в паре сантиметров от ее лица. На него ушли последние крупицы воли. В следующую секунду Крам наклонился и накрыл губы Мари своими. Если бы она отпрянула, он остановился бы. Наверное. Крам хотел верить, что смог бы остановиться. Но проверять это не пришлось. Мари едва слышно выдохнула и послушно приоткрыла губы, молчаливо позволяя Краму продолжать. И он с наслаждением привлек ее ближе, углубляя поцелуй. Свободной рукой он обхватил Мари за талию, прижимая к себе, другая крепко, почти по-хозяйски сжала бедро. Ее губы — горячие, податливые, до безумия нежные — казались Святым Граалем, к которому он, грешник, припал против всех установленных правил. Крам вжимал в себя тело Мари с неистовым желанием, стараясь навек растянуть эти мгновения, слиться с нею в единое целое, разделить на двоих одну душу — или хоть прикоснуться к ее незапятнанной, чистой сущности. Губы Мари живо отвечали на его поцелуй, неумело, но жарко, с пылом юного, горячего сердца. Руки Крама заскользили по телу Мари, изучая его манящие изгибы, раздвоенный язык крампуса скользнул в ее рот чуть глубже, маленькие ладони Мари зарылись в его волосы, задевая основания пробивающихся рогов… Волна ужаса прокатилась по всему телу Крама, когда он понял, что теряет человеческий облик. Он отпрянул от Мари, тяжело дыша и не в силах поднять на нее взгляд. К счастью, превращение не зашло слишком далеко. Рога не успели полностью вытянуться, язык даже медленно начал укорачиваться, а вот хвосту, так некстати выросшему полностью, в штанах было до ужаса тесно. — Мари, прости, я… — голос прерывался так же, как и дыхание, да и трансформирующийся язык не добавлял ораторского искусства. — Не сдержался… прости, я больше не… — Все хорошо, Крам, все в порядке, — выдохнула Мари, поднимая руки ладонями вверх, стараясь успокоить друга. — Я не была против. Мне.. мне даже понравилось. Но… Сердце Крама, забившееся еще чаще в начале этих слов, оборвалось. Мари говорила тихо, успокаивающе нежно, но избегала его взгляда. Это пугало больше, чем то, что могло последовать за ее «но». — Крам, понимаешь… — Мари замялась, подбирая правильные слова. — Ты только не обижайся. Ты хороший, очень хороший. Ты всегда будешь моим лучшим другом, правда, и я не знаю никого, кто был бы мне так же близок, как ты, только… Она снова замолчала, нервно заламывая пальцы и бегая глазами от одного края ковра к другому. Краму захотелось отвесить самому себе пару десятков плетей. Он нарушил все мыслимые приличия, перешел все границы, позволил себе забыться наедине с Мари. Выпустил наружу свою сущность — чудовищную, нечистую, греховную. Она должна была оскорбиться. Выгнать его вон. Проклясть навеки. А Мари сейчас явно боится обидеть его и, кажется, вот-вот заплачет. — Мари, я все понимаю, — говорить стало гораздо проще, язык вновь укоротился и стал помещаться во рту. — Я не имел права целовать тебя сегодня. Я виноват, и я хотел бы пообещать, что подобного не повторится, но я не уверен, что когда-нибудь не сорвусь снова. Прости меня. Крам судорожно сглотнул, и до боли стиснул пальцы в замок. Следующие слова дались ему с трудом, и все же они сорвались с его языка. Казалось, он зачитывал приговор самому себе. — Если хочешь, я сейчас же уйду. И… никогда не приду больше, если ты запретишь. Мари вскинула голову вверх, перехватила взгляд Крама. Ее глаза потемнели от непролившихся слез, стали похожи на снег в оттепель, серый, мокрый, тяжелый. Она резко замотала головой и будто шагнула навстречу Краму. — Нет-нет, не уходи, что ты, — Мари часто заморгала, заговорила быстро, сбивчиво. — Это скорее я должна просить прощения, просто… Я просто не знаю, как ответить, Крам, понимаешь? Я боюсь, что ошибусь и потом пожалею, я так мало еще в этом разбираюсь, Крам… Не уходи только, пожалуйста. Крам не понял, отчего, на сейчас Мари выглядела раза в два несчастнее и испуганнее, чем после его поцелуя. Ему захотелось обнять ее, прижать к себе и успокоить. Пообещать, что никуда не уйдет. И никому не даст ее обидеть. Даже себе. И поэтому он остался стоять на месте. Побоялся, что если обнимет ее сейчас — не удержится, вновь поцелует. А Мари ясно дала понять, что больше не хочет этого. — Крам, мы… Мы все еще друзья? — она сделала еще шаг вперед, заглядывая ему в глаза, и протянула руку с отведенным в сторону мизинцем. — Конечно, Мари, — кивнул Крам, чувствуя, как железный обруч сдавливает сердце. — Мы всегда будем друзьями. — Тогда мир? — улыбнулась Мари, и таящий снег исчез из ее глаз, повис двумя каплями на ресницах, открывая привычные искры в глубине зрачков. Она не злилась на него. Не прогоняла. Просто предлагала забыть обо всем. После поцелуя это казалось такой малостью, вот только отказаться даже от нее Крам оказался снова не в силах. Он не был человеком, он не умел отказываться от своих желаний. А быть рядом с Мари он всегда хотел больше чего угодно на свете. — Мир, — снова кивнул Крам, тоже пытаясь улыбнуться. Выходило явно хуже, и, пытаясь отвлечься, он спросил: — А что ты мне так странно руку протягиваешь? Улыбка Мари стала шире. Она схватила его ладонь, сплела его мизинец со своим и начала объяснять — уже почти совсем обычным голосом, тем, которым рассказывала сказки, только чуть дрожащим в начале слов: — Это такой ритуал детский, когда мирятся. Вот так, хватайся, и повторяй: мирись-мирись… Они проговорили еще целый час перед полуночью. Мари снова сидела на ковре, только ноги поджала под себя и переставила тарелку между собой и Крамом. Он же смотрел только ей в глаза, но слышал едва ли половину из сказанного — мысли то и дело возвращались к ее губам и грустной сказке о русалочке, чья любовь оказалась не нужна человеку, ради которого она отказалась ото всего на свете…