Дама в драповом пальто

Гляжу на часы — без пяти минут октябрь. Листья грязно-оранжевые под ногами шуршат так противно, я затыкаю уши наушниками и сворачиваю в лесопарк около дома. В пустой квартире меня ждут лишь неоплаченные счета да пустой холодильник. К восьми вечера на улице уже тьма непроглядная и все реже бездомные кошки орут. Холодает. Это потому что земля мерзнет или умирает до весны? Не понимаю. На телефон приходит сообщений пятнадцать от Ивана. Раньше он Ванькой был, задорным таким, любимым. Сейчас и Иваном как-то звать не хочется. Ничего не хочется. Только бы пальцы отогреть, чтоб не немели. В ушах звучит не знакомая мне мелодия — я ее скачала, когда не в себе была. Иду дальше по аллее, чтоб на лавочках посидеть. Думать не хочется и не можется. — Опять бомж? — задаю вопрос полушепотом непонятно кому. Мужчина лет сорока с донельзя небритым подбородком и в вонючей куртке распластался на моей лавочке. Вокруг ни души. Снимаю наушники, но трогать пьянь не решаюсь, а только морщусь от перегара. Оставшаяся листва над головой зловеще шумит, стукаясь о фонарный столб. И почему-то мне лицо бомжовое ужас каким бледным кажется, а губы синюшными. — Мужчина, вы в порядке? — понимаю, что задала вопрос наитупейший, когда он со свистом воздух прогоняет и заходится в дичайшем кашле, сплевывая на асфальт кровищу. Я отшатываюсь от него, как от прокаженного, спотыкаясь о свою же ногу и лечу на мокрую аллею. Смотрю на мужчину завороженно нездорово, пока он не издаёт какой-то булькающий звук, куклой падая назад на скамейку. — Умер, что ли? — Конечно умер, куда ему деваться, — звонкий надменный голос звучит откуда-то сверху. Я машинально верчу головой влево, натыкаясь взглядом на женщину в красном драповом пальто. Она на фоне живописной помойки и под ярким светом фонаря выглядит аутентично. Огненно-рыжие волосы собраны в косу и пара прядок падает на лоб, завиваются. Сапоги у нее на шпильке под пальто уходят и все такие же красные. А в руках книга в толстом кожаном переплете и ручка. Обычная такая, шариковая. Не к месту будто. Она открывает фолиант, и запах старости окутывает меня. Я все так же сижу на жопе на мокром асфальте. От холода руки онемели уже. — Так и запишем, Семен Петренко, время смерти 20:13. И черт вас дернул умирать так поздно, кто мне сверхурочные оплатит? Казалось, она меня попросту не замечает, что-то чиркает на бумаге и с хлопком, что в ушах звоном отдается, закрывает книгу. Я решаюсь уже наконец поздороваться, но фолиант в ее руках испаряется вместе с ручкой и женщина сама, громко цокая каблуками, исчезает в вечернем сумраке. — Э-э-э…, — многозначительно выдаю, прежде чем подняться на ноги и с промокшей жопой поплестись домой. Сначала, в парке, мне еще казалось, что я видела нечто, что видеть не стоило, а когда входная дверь квартиры грустно хлопнула, я уже, кажется, забыла, как женщина выглядела. А может, и не женщина там была вовсе. Может, там никого не было. И бомжа этого не было. Определенно. Никого.