Яга

Когда женщина в красном драповом пальто появляется на пороге соседской квартиры, где жила пожилая старушка, меня начинает преследовать мерзкое шизофреническое чувство дереализации. От того ли это, что я в универ опаздываю или что даму эту никто не видит? Или делают вид, что не видят? Не пойму. — Боже мой, вы что бабку-то так неаккуратно ворочаете? С покойниками уважительнее надо! — вздергивает подбородок дама, чиркая шариковой ручкой. Она устало как-то прядь рыжую со лба сдувает и хлопает книгой. В очередной раз очень звонко. Я глаза от нее отвести не могу, а лишь лямку потрепанного зеленого рюкзака сильнее сжимаю. Жду чего-то. — Василиса? Ты чего это? — неожиданно ко мне дочь покойной соседки обращается, утирая с розовых щек слезы. Меня будто от удара током дергает. — Да так…, — неопределенно машу головой, неотрывно продолжая рассматривать статную фигуру дамы в красном. Родственники покойной со всхлипами спускаются вниз, когда гроб небрежно волочат по лестнице. А женщина все стоит, иногда на часы поглядывает и нетерпеливо стучит каблуком. — Может это, чаю? — предлагаю ей, когда ее недовольные яркие зеленые глаза впиваются в меня сотней иголок. Гипнотизируют, кажется, вечность. Женщина оборачивается вокруг своей оси, снова смотрит на меня, но уже почти ошалело и в ужасе. — Это ты мне? — тыкает она наманикюренным пальчиком себе в грудь. — А кому еще? — развожу руки в стороны, демонстрируя пустую лестницу. Тараканы не считаются! Женщина глупо хлопает ресницами, будто и не верит вовсе. — У меня зеленый есть. Говорят, от нервов помогает. — Господь всемогущий, — шепчет дама, — а чего покрепче не найдется? — Найдется, — уже более радостно киваю я. Поход в университет в очередной раз откладывается. Да и морось на улице противная до мурашек. Кому оно надо? Я шустро разуваюсь, скидываю ветровку, которая раза в три меня шире, на тумбочку в прихожей и бегу со всех ног к холодильнику. Дама все еще неуверенно озирается, входит в квартирку и стаскивает с плеч пальто, оставаясь в черной шелковой блузе и кожаной красной мини-юбке. Сапоги на шпильке остаются у порога. Бинго! Бутылка с янтарной жидкостью обнаруживается на самой верхней полке. Холод стекла снова пальцы жжет, но я, отчего-то радостная, плескаю виски в бокал и тянусь в морозилку за льдом. Себе тоже наливаю. — И часто вы так, — киваю на дверь, пытаясь слова приличные подобрать. — Часто, — дама снисходительно так улыбается, забирая у меня алкоголь. — А звать тебя как? — Василиса. Можно просто Вася, — пожимаю плечами и жестом предлагаю на стул сесть. Кухня у меня маленькая, неуютная и с облезлым подоконником. Еще окна деревянные продувает. К зиме вообще адово холодно будет. — Вася значит, — задумчиво тянет она, одним глотком осушая бокал. И глаза ее насыщенного зеленого — такого ни у кого нет — пронзительно так смотрят. В них плескается недоверие, страх и плохо скрываемый интерес. — А вас…. — Ой! У меня имён много, всех и не сосчитаешь, — она руки свои тонкие, будто из фарфора слепленные, роняет на колени. — Даже обидные есть! Но, я думаю, ты можешь звать меня Яга.

***

К середине октября пейзаж за окном становится уж совсем безрадостным. Даже рассветы, что я вынуждена встречать из-за своей бессонницы, с каждым днем бледнеют. Будто природа все чаще свою небесную акварель с водой мешает. А может, с водкой? На часах около шести сорока. Дома ощутимо холодает. Я кутаюсь в клетчатый плед какого-то грязно-коричневого цвета и пытаюсь руки согреть о чашку остывшего чая. Живот крутит, потому что я не ела со вчерашнего завтрака и потому что не могу я так много есть. Не впихивается. Дама в красном то исчезала, то появлялась. И всегда в неизменном пальто и черной блузе. Одно я поняла точно: Яга болтать любила. Громко и бесперебойно. О всякой ерунде. Часто в своих рассказах упоминала реку какую-то. Название не сообщала, но говорила, что вода там горячая и бурлящая. А еще у нее, кажется, питомец есть. И имя у него милое — Горыня. Вот и сейчас аккуратно так и с надеждой в дверь постучали. Я шлепаю босыми пятками, щелкаю замком и на пороге снова она. Яга в сравнении со мной настолько яркая, что ослепнуть можно. Она врывается в квартиру, словно ураган, и с порога начинает щебетать. — У тебя тут район тухлый какой-то. То алкаш, то старуха — и все помереть быстрее хотят. А я одна, понимаешь? — она разувается и, тряся густой косой, идет на кухню. — А зачем ты их записываешь? И откуда знаешь, когда, где и кто помрет? — я из чистого любопытства спрашиваю, а Яга как-то неодобрительно на меня смотрит. — Ну и дуреха же ты, Васька. Это бюрократия. Я если записывать не буду, они же растеряются все. Костя мне потом по шее надает, а он, между прочим, только этого и ждёт! — возмущенно взвизгнула Яга, шмыгнув носом. Я почему-то не стала уточнять, кто должен «растеряться» и кто такой этот Костя. — На досуге сказки как-нибудь почитай, — уклончиво и с улыбкой отвечает дама и тянется за моей мятой пачкой сигарет. Никотин она любила, если не больше, то ровно так же, как и поболтать. Мне же не доставляло ни то, ни другое.