Федька-талисман

С окон дул морозный воздух. День сегодня был солнечный и непростительно яркий от опавшего клена, но холодный настолько, что зубы сводит. Я как-то уж лениво страницы пестрой книги с иллюстрациями перелистываю, бездумно пялясь на Бабу Ягу в ступе рядом с избушкой. — Бред! — отчего-то зло фырчу и откидываю книгу. Яга на стуле вздрагивает, чуть не выпуская из тонких пальцев сигарету. В стакане у нее Бурбон. Я почему-то его специально покупаю. Может, потому что чай Яга невзлюбила или потому что я сама хочу опьянеть от запаха алкоголя. Невесело так смотрю на сказания у себя в руках, пытаясь подавить в груди панику. Ну бред же! — Бред, это рисовать меня с бородавками и крючковатым носом, а все остальное так — бестолковщина! — дама откидывает с плеч кудри и тычет пальчиком в иллюстрацию. Морщится и пьет Бурбон. Она как с обложки! И я невольно от этого задыхаюсь. Сравнивать себя с проводником в потусторонний мир — почти сумасшествие, доведенное до предела. Я даже предположить не могу, на сколько у меня изумленное лицо, что Яга даже тушит на половину выкуренную сигарету, чтобы с видом прожженной училки объяснить мне «элементарные» вещи. — Ну а ты что думала? — Яга вальяжно так на спинку стула откидывается. — Люди из воздуха домовых и леших себе слепили? — Да кто ж в такую муть-то поверит? — растерянно развожу руками. Из окна снова вырывается ледяной порыв ветра, заставляя меня накинуть на плечи плед. — Если ты не веруешь, это не значит, что нас нет, — говорит дама и подливает алкоголь. Она смотрит на меня, как на нашкодившего ребенка, который вещей простецких не понимает. — Вам, людям, легче без веры, и болота осушать, и леса рубить. Нездоровый эгоизм как он есть. Я кротко киваю, потому что ответить на ее упреки мне нечем и потому что холодно жутко в квартире, чтобы разговаривать. Мне хотелось у Яги еще на пороге спросить, как она зиму собралась в такой юбке переживать, но, кажется, проводник чувствовала себя отлично, закидывая пятый бокал с обжигающей жидкостью. — А тебе вообще можно мне такое рассказывать? — на душе у меня все еще не покойно. — Нельзя, — слишком быстро она со мной соглашается, — но ты первая за пятьсот лет, кто меня разглядеть сумела. Вот я и решилась. Только бы Костя не узнал, а то обе пиздюлин отхватим, — сокрушалась Яга, пока я пыталась вникнуть в суть ее болтовни. — Костя, это Кощей который? — Он самый. Мое мерзкое начальство, что третий год премий лишает. — она с чувством так по столу бьет и снова бокал наполняет. И ведь не пьянеет. Я еще час нытье Яги по работе слушаю и успеваю скурить две сигареты прежде, чем ее огромная толстая книга вновь возникает из воздуха и плюхается на кухонный стол. — О, очередной суицидник из дома напротив. Что ж, еще свидимся, Васька! — имя мое Яга произносит ласково, будто кот я, а не человек, и исчезает в алой дымке.

***

Когда я в следующий раз выхожу на улицу — уже ноябрь. Я мало двигаюсь и предпочитаю не покидать относительно теплую постель. Занятий и хобби как таковых у меня не имеется, а живу я на сбережения, оставленные мне от покойных родителей. К слову, соблазн расспросить о них Ягу был для меня велик, но, увы, дама в драповом пальто уже две недели носа не казала. Я тихо выплываю на лестничную клетку, звеню ключами, спускаюсь на первый вечно облеванный и обсыпанный бычками этаж и отворяю скрипучую дверь. Пожухлая листва свернулась и покрылась изморозью. Воздух будто бы под пальцами еле теплый кожу ласкает, и мне даже руки в карманы совать не охота. Почему-то в ноябре дышится и живется мне чуть легче. Солнце изредка кажет свой нелюдимый луч из-за грузных серых облаков. Я топчусь на пороге и выдыхаю теплое облако пара, что закручивается и растворяется перед глазами. — Апчхуй! — звонко так раздается откуда-то снизу. — Вась, а ты уверена, что нам в эту ружу идти надо? — Нам? — вид у меня обалдевший полностью, когда я взглядом утыкаюсь в маленького такого человечка. Он ростом по колено, в красно-белых полосатых носках, растянутом таком же полосатом свитере и с длинным красным — от холода — носом. Чумазый и растрепанный. — Ну а кому еще? Вась, может, домой все-таки? - он аккуратно меня за штанину дергает. — Ты кто? — я отскакиваю от человечка, натыкаюсь бедром на самодельную бабушкинскую скамейку и так туда и падаю, потеряв равновесие. — Федька. Домовой твой, та-лис-ман! — он, гордо вскинув подбородок, мне руку протягивает, утирая угвазданным свитером текущие из носа сопли. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы дурой в глазах народа не выглядеть, и неуверенно протягиваю Федьке указательный палец.