Пролог

Чувствую жестокое онемение в руках и твердость скамьи спиной. Беспокойно. Каждый раз,поднимая взгляд на облака, я подмечаю, что небо становится все темнее. Тучи сгущаются и душат, заплывая внутрь меня как сигаретный дым, накладываясь, опережая друг друга. Нависая над парком, они злятся все пуще, но никак не выливаются в дождь. Тревога исходит из груди, становится физически ощущаемой. –Что так прельщает вас в моем спутанном калейдоскопе воспоминаний? Думаете, что-то разгадаете? Голос мужчины шелестит тише жёлтой травы. Капли прошедшего ночью дождя мигают в листве дерева напротив. Я пытаюсь разгадать фигуры в заплаканных облаках. Только ветер мягок и осторожен, особенно внимательно останавливаясь на шее, щеках и руках, он целует и обдает кожу далёким запахом увядающей полыни. Мой компаньон сидит на скамье строго, выпрямив спину по струнке, уставившись вникуда, сжав кулаки на бедрах. Он замер как хищная птица или волчица перед прыжком. Вряд-ли он чувствует ветер, а запах прощающихся с теплом цветов пролетает его мимо. Мысли незаметно перетекают к тому, как Уайльд рисовал своих героев–разбросанными строками и живыми репликами, хотя я и не желаю таких прозаических сравнений. На дне сумки, лежащей у ног, покоится бархатный томик про привидение. Может быть, энергия страниц невербально достигает меня? За какими словами могла бы я спрятать описание этого жестокого лица, вылитого из камня...? Он не достоин слов, не достоин метафор и описаний. Для чего он остался, вместо тех, кто ушел? Разве задумывается он о своем существовании достаточно часто, чтобы его оправдать? Ни одна мускула на уже стареющем лице не напрягается, только ресницы изредка дрожат. Замечаю в короткой черной бороде влагу. –Промозгло и мерзко, не находите? – снова заговаривает мужчина, –И все-же мы здесь. Некоторые события происходят, не спрашивая разрешения, как и некоторые встречи. Зачастую, они не имеют никакого смысла. Стараясь отвлечь мысли, я провожаю взглядом незнакомого старика, идущего по тропинке перед нами. Мне нравится звук его поступи–лакированные туфли против вязкой сырой земли. –Прошу, расскажите, – собственный голос от меня утекает и кажется далёким незнакомым эхом. Мужчина не шевелится. Мне сложно следить за своим сердцебиением, вместе с частотой вдоха и выдоха. Сидя рядом с живым памятником равнодушия так или иначе душно. Позади – несчастные согнутые стволы деревьев, сбоку – сухие обиженные кусты, а всё-таки он мертвее всех в пейзаже. Прохожий старик постепенно превращается в точку. Он шаркает ногами и уплывает к сверкающей линии горизонта,все дальше и дальше,как корабли из детства. Я представляю, что машу рукой вслед и мысленно кричу "прощайте"! Кончики пальцев болят ещё и от недавнего письма. Как справиться с тревогой, предвкушая рассказ, который я заранее знаю и каждую минуту каждого дня лелею в сердце? –Расскажите, –шепчу я томно и заунывно. –Это все, что у меня есть теперь,–внезапно отвечает он. –Только они. И только там, далеко-далеко... Он вытягивает дрожащую руку, тяжёлую и жестокую, указывает куда-то в стену деревьев, или в пространство меж ними. Там нет ничего, кроме обрывков бесцветного неба.