ГОСПОДИН Л.

Раньше меня всегда очаровывала осень, как одно из немногих явлений, способных расшевелить избалованные чувства, она являлась самым ярким переживанием. В детстве, осень была насыщенной, пропитанной приятным сырым воздухом, капли которого оседали на кружевном жабо. Когда подсознательное восхищение природными цветами ещё глубоко сидело в детской натуре, я беззаботно упивался всем. Листья вспыхивали перед глазами ярче, чем огоньки в ночных фонарях. Это то, как я все помню, то, как помнят дети: всплески света, запахи, ощущения, тепло кроны каштанового дерева и хруст под подошвой. Разве мог я желать большего? Первого ноября мама пекла яблочный пирог, и его нежный запах разлетался по дому, дразня ноздри. Поминая прабабушку, мы съедали его, сидя в тишине столовой. Я всегда смаковал неспеша, стараясь в полной мере насладиться ощущением тающего во рту сливочного крема, тогда как мать сидела напротив, слегка опустив голову, и медлительно орудовала над кусочком серебряным ножом. У мамы волосы гладкие и уложенные сзади, но только днём, а по вечерам, когда солнце уже садилось, и она устраивалась на кресле с книгой, они были разбросаны по плечам. Мне нравилось падать спиной в кучи листьев, сваленные на заднем участке нашим садовником, так, чтобы они разлетались в стороны фейерверком. В такие моменты, я чувствовал себя таким же сытым окружением, как толстые дворовые коты, и не мог представить жизни иной, чем в деревне. Учиться мне не нравилось и только изредка меня могли увлечь отдельные предметы: по душе было играть арии Жан-Батиста на скрипке, соревноваться в скорости деления чисел с двоюродным братом и писать в акварели яблоки. Как только меня заставляли делать что-то вне удовольствия, что чаще всего и случалось, я обходил жестокую систему, как только мог. Мне нравилось рассматривать индюков, с головами красными, как ягоды арбутуса, и хвостами, переливающимися из бронзового в снежно-белый. Я рассматривал фарфоровые статуэтки на шкафу: пастельно-голубая дама с ангелом, разноцветная птичка на ветке, танцующая пара. Конечно, любой дом для младенца– музей, а каждый опавший лист–живопись! Однако, когда я пересёк возраст десяти лет это пламя постепенно угасло, тогда как сейчас от него ничего не осталось. Неужели это так заметно? Можете ли вы поверить в ребенка, которым я когда-то был: живой, переполненный, он старался сгрести для поглощения все, до чего дотягивался жадными пальцами, и все равно не накармливал душу досыта. Как вам удалось понять,что за моим нынешним безразличием к осени стоит нечто серьезное? Неужели эта трагедия отпечаталась на моем лице? Выдают ли давнюю историю морщины около рта? Или это мои глаза, раздраженные кусающимися оттенками опавших листьев? Я не хочу лгать вам, что на переезд в город меня толкнули высокие принципы. Мне было лишь восемнадцать. Я давно осознал, как сильно нуждаюсь в красках настоящей жизни, за пределом одинаковой рутинной слаженности. Я никогда не был человеком низких потребностей, и любил деревню лишь до той поры, покуда она была способна утолять детский голод. Я перестал быть ребенком– и стал эстетом, молодым и бойким, с силой гнедой лошади, непредотвратимо рвущейся наружу. Я никогда не принимал предметов уродливых,– привыкший к лучшему убранству в доме, мрамору в гостиной, ароматной приправе в жареном мясе, – я не мог справляться с отвращением, проходя мимо затхлых кабаков по соседству, встречая улыбки неопрятных старух и воняющих навозом пьяниц. Для персонажа высокого толку такое место является ничем иным, как темницей– глухой и разрушенной. В раннюю пору жизни, когда мир для ребенка–загадка, в пригороде можно существовать. Обретая сознание и обрастая желаниями как оперением, я выращивал в груди гибельное ощущение тесноты. Мой отец пропадал в разъездах, а краткие его возвращения только усугубляли плен. Он возвращался, в шелках и разноцветных камнях, с чемоданом, полным диковинных вещей, и от его одежды веяло свежестью светского общества. Он привозил с собой сотни зеркальных отражений– они мелькали в рассказах за обедом, в манере речи и даже в укладке волос. Я всегда ждал с нетерпением нового подарка. Он привозил для меня перья, заводные шкатулки и перстни, но я особенно берег серебряный кинжал, выбранный на пятнадцатилетие. В лучах солнца, под удачным углом, лезвие мерцало как морская гладь, остриём напоминая длинный клюв цапли. На рукоятке выстраивались строгие узоры, окружая семейный герб с мягкими инициалами "L.B". Я примерял роль рыцаря, дающего клятву верности, или роль заговорщика, пробирающегося через стражу, в палаты императора. –Где вы его отыскали? –допытывал я отца, развалившегося на оттоманке,–Сколько заплатили? –К чему тебе знать? –Мне очень хочется. Хочется знать, дорогой ли это нож! –А ты не догадываешься? –Но насколько дорогой? Дороже, чем мамина фетровая шляпка с бабочкой? Наверняка дороже, чем испанская картинка в кабинете? Отец хмурился, смотря на подарок, и лениво качал головой. Для меня он был практически недосягаем, окружённый ореолом далёких балов, театров и встреч. Он не понимал, и не мог понять–эта крупица мировой красоты, милосердно им украденная, являлась для меня прикосновением с вечностью и сказочным блаженством. –«L'argent procure tout, hors l'esprit et le cœur»* *(«Деньги дадут все, кроме ума и сердца») Ах, как ему нравилось повторять эту фразу! Но мне не нужно было сердце и не нужен был ум! Сердце свое я бы с радостью обменял на мельхиоровый портсигар. Ум, я не сомневался, инструмент для нищих или безобразных. Я никогда не влюблялся и не любил. Довольствуясь осторожным поцелуем запястья приезжей дамы и угасающим шлейфом сладкого парфюма за соседской дочерью, я разжигал в теле желания, которые могли воспламенить меня на короткую секунду,лишь секунду, – бессмысленно быструю и упущенную. Я мечтал о женщине-музе, женщине-герцогине, пылкой и опытной, свободной и укутанной в шелка. Засыпая под лай собаки, я грезил о бесконечных дворцовых коридорах, расписанных золотом, среди которых теряется манящий женский стон, и мешается с табаком сверкающее кровавым багрянцем вино. Я видел сборища идеально одетых джентльменов, гордых и прямых, стоящих рука об руку с ожившими афродитами, с прелестными цветами, исходящими от девичьей пылкости, раскрывающими ласково алые губы навстречу очередному запретному поцелую. Как мог я быть счастлив теперь, просыпаясь от душного запаха сена, и зная, что покуда все это–лишь моя ночная мечта, для иного парижанина таков уже спланированный вечер, столь-же реальный, как сухая кланющаяся моему окну лиственница? Вижу, вам не приносит большого удовлетворения мой рассказ. Продолжу без отступлений. Вы знаете, я попал в Париж, как и хотел. В дороге, чувствуя внутренним инстинктом лисицы, как стремительно отдаляется родной дом, я не испытывал ни капли сожаления. Может быть, я ожидал какой-то мгновенной освободительной вспышки, удивительного преображения, что свершается со всеми, как только они пересекут городские врата. Я был готов отдаться городу сразу, без прелюдий. Я чувствовал, что для того рожден. Так тяжело говорить! Всё отрывки и голоса, а мысли мои заблудились... Но я помню Париж! Я никогда его не забуду! Впервые выглянув из экипажа, я оказался очарован, такой явный контраст представлял между собой простор столицы и моя убогая, в сравнении, родная деревня. Ни одна улица, прежде виденная мною, не ширилась так далеко, ни одна ярмарка не была так велика и криклива. Пахло же страшно, чем-то средним между помоями, мусором и разделанной рыбой, множество людей разного сорта вертелось в толпе, топча туфлями грязь, среди них были и падшие женщины, и золотая молодежь, и бедные торговцы, и богато одетая знать, но все это было так шумно, так впечатляюще живо, что я тотчас захотел в толпу влиться, ее рассмотреть, ощутить и разложить по тонам. Уверен, что сейчас подобное зрелище только отвратило бы меня и вынудило найти в кармане надушенный платок. Что за чопорность, с которой все свыклись, что за новомодный культ личности! Слияние двух миров, грань между современной моралью и безнравственностью – вот, что действительно интересно! Мне хотелось познать обе грани, познать соблазнительно вульгарную проститутку и познать человека, что указывает на нее пальцем в парчовой перчатке, гоня прочь в тень борделя. Хотел бы я передать все детально точно. Я был так духовно бодр, так приветлив к любому новому лицу, что каждое утро в городе было пугающе эмоциональным переживанием. Я быстро начал задумываться о том, куда пустить корни, чтобы остаться. Как я жалею об этом сейчас! В моей юношеской воодушевленности и стремлении к городской жизни билось столько наивной глупости и страсти, что, боюсь, скоро это меня порядком вымотало. Город высосал из меня всю сладость и отшвырнул сухие объедки в сторону, – нельзя познавать жизнь так сумбурно быстро и с таким жаром, как это делал я. Конечно, прелесть академии стремительно погасла среди прочих легких удовольствий, к которым я внезапно получил широкий доступ. Вернее будет сказать, она никогда не имела прелести! Столько всего на пробу: кислые разноцветные фрукты, цветастые фраки, миловидные девушки,и я пробовал все сразу. Думаю, не только благодаря статусу моего отца,но в первую очередь благодаря живости натуры, я стал вхож во многие дома, такие роскошные и со стилем обставленные, какие никогда бы не встретил в провинции. Каждый смотрел на меня,а я смотрел на всех разом. Бесстыдно обманывая дорогого родителя,я имел возможность менять фрак чаще,чем раз в две недели,и все они были обязательно украшены узорами и имели бросающиеся в глаза оттенки – особенно я любил насыщенно охристый,но не тот,что добавляют в краску,чтобы уравновесить тон или сделать его теплее,а ярко сочащийся– неудачная пошлая клякса. Я изучал какие цвета выбирают самые богатые и обожаемые юноши,изучал их походку,вкусы,манеры,занятия. Я все сгребал и сгребал изумруды сокровищницы,в которой оказался,и вот понял,что мне нечего с ними делать–блеск уже не так красив,если он весь безгранично твой,как бы парадоксально это ни звучало. Я виделся с Жульен,пахнувшей олеандрами и носившей розовое перо в волосах,но меня вскоре начинало тошнить от ядовитого аромата. В нашу последнюю встречу она бросалась в меня разорванными в ярости толстыми бусинами,сидя за туалетным столиком. –Ты что,ночуешь в кустах,чтобы так вонять?–язвил я,лениво прикрывая лицо руками. –Что ты делал в ее экипаже? – кричала она,подобно голодной куропатке,а ее перо качалось от ненависти. Девушки,понимал я,далеки от волшебных созданий из моих снов,далеки от греческих богинь и иллюстраций. Мишель и Софи чудесно пахли, милейше сжимали бедра, ангельски выглядели в салонах. Но чем они отличались друг от друга,кроме цвета волос? И чем отличались от Элизабет,и от ее розовощекой сестры Элин? В конце концов,они все сливались в череду мягких разодетых манекенов,и я путал их имена. Опрокинуть бокал после душного дня в академии было приятно. Выпивая по пробуждении,за обеденной газетой,на приеме,с приятелем в кабаке,с любовницей в постели я уже не чувствовал ни горечи,ни сладости,и зачастую с трудом понимал,что за причудливую смесь заливаю в рот. Вот сегодня я на балу,а завтра в четыре окажусь на скачках,чтобы глотать пыль от копыт! После них я напьюсь,уткнусь горячим лбом в кружева женского бюста и засну только затем,чтобы проснуться снова,в испарениях пота и алкоголя. Все повторится на следующей неделе,это мой вторник,прописанный четко! Что будет в среду? Круговорот из удовольствий,не затрагивающих мою душу! Зачем,для чего я так мечтал об этом запретном яблоке,не зная,что его сладость будет исчерпана после первого укуса?