ВСТРЕЧА

В тот день я был обрадован приглашением на ужин в дом одной престарелой аристократки. Кажется, она каким-то путем была знакома с моей матерью, и потому не преминула зазывать меня на каждый уютный вечер. «Очаровательнейший светский львёнок!» – так слащаво она отзывалась обо мне. В минуту, знаменующую начало конца, я уже успел изрядно выпить и предпочел общество двух дам и молодых людей. Мы сидели за небольшим карточным столиком, но у меня не было сил играть– вечером я вальсировал с особым энтузиазмом, забавы ради пытаясь добиться расположения дочери хозяйки бала. Солнце село, а свет канделябров мне никогда не нравился– дикий и обжигающий глаза. Некоторые ещё ходили из зала в зал, но когда вошли эти двое, то всем стало понятно, – раньше их тут не было. Дама, сидящая напротив меня, тихонько засмеялась, бросила очередную карту и пригнулась ко мне через столик: –Взгляните на эту парочку, не нелепо ли они смотрятся? Я обернулся. Вошедшие действительно притягивали к себе взгляды. Как резные статуэтки из заводной шкатулки, попавшие в несоответствующий их детальности интерьер, они перепорхнули через дверной проем, одновременно подняв правую ногу. Я понял это по тому как колыхнулась юбка, пародируя мужской кожаный сапог. Девушка подходила все ближе, и с каждым шагом тень за ее спиной росла, выделяя и обводя плечи четким темным контуром. Она и сама была одета в глубокий черный цвет, так бесстрашно отнимающий свет, стенающий среди пастельных романтических юбок. Мне показалось, что я отсюда почувствовал запах сырой земли и ворона, волнами вырывающийся из ее груди, такой, что его невозможно перебить сотням роз, которыми был набит зал и которые мгновенно показались мне душными, ничтожными пародиями друг на друга. Черные волосы переплетались на затылке, выбившиеся локоны прикрывали бледную шею. Отчётливо выпирали скулы, подбородок, так, будто лицо ее вырезали из камня. Не побоюсь сказать, она выглядела усталой, а ее медленно обводящий комнату взгляд не выражал интереса. Что же застилало в женском сознании эти золотые комнаты, зеркала, сверкающие люстры? Краем уха я уловил волну неразборчивого обсуждения слева. От вошедшей наверняка не укрылась враждебность обстановки, однако ничто в ней не дрогнуло. Казалось, на месте лица у этой женщины –железная маска. От чужого шёпота мне захотелось закрыть уши руками! Что за глупцы, казалось, меня окружали – разодетые по моде, разъезжающие в дорогих экипажах, но все ещё глупцы до мозга костей! Она вошла, словно призрачное видение, словно святая – никто не покорился ее темной красоте, никто ее не понял, и в тот момент я подумал, что не влюбиться в нее–преступление самое ужасное. Сейчас я знаю, что все в том зале содрогнулись от ужаса, а я поддался ему. В ту самую минуту моя судьба была предрешена и стояла надо мной грозной темной скалой. Почему она остановилась перед нашим столиком? В тот момент я об этом не задумался. Возмущенный шепот за столом привлек к себе внимание? Вовсе нет, шепот стоял и слева, и позади нее, и около окна. Правда в том, что в тот момент она уже знала мою биографию, а по взгляду приметила не что иное, как лёгкую моментально очарованную жертву, что пала без сопротивления. –Добрый вечер, джентльмен. Я отвел взгляд от незнакомки, обращая внимание на сопровождающего, стоявшего чуть позади нее. Обращаясь ко мне, он выступил вперёд и еле заметно поклонился. Я его не признал, но решил, что потерял воспоминания о характере лица среди иных людских черт, мелькавших передо мной ежедневно. Юноша был удивительно похож на свою спутницу формой носа, одинаково длинными ресницами и насыщенной чернотой волос, что явно определяло их родство, но был более монотонно ярким, по детски живым. Мрак сестры прикрывал собой его явную чувствительность. Сердце у меня билось слишком громко. Серебряные пуговицы его фрака сверкнули чистотой. –Добрый день, –ответил я. Он улыбнулся и лицо его просияло от улыбки, окрасившей гладкие щеки розоватым цветом. В темноте зрачков засиял огонек. Показалось, он поприветствовал меня всей мимикой лица. В тот миг его натура оправдала себя в моих глазах. Нет, никогда мне так не улыбались. – Что-то не так? –осторожно спросил незнакомец. Я украдкой взглянул на девушку. Она не изменила ни позы, ни холодного выражения, так и стояла, замерев, глядя на нас со смесью угрюмости и принудительной вежливости на лице. Я кашлянул в кулак и ответил: –У вас ресница на щеке. –Ох, правда? – спросил он с игривым смешком и попытался смахнуть несуществующую ресничку пальцами, –Стало быть, чисто? –Да. –Спасибо за замечание. Мы с сестрой хотели оказать вам уважение и поприветствовать первым. Наш общий друг, мисье Г, отзывается о вас с теплом, как, вообщем-то и все здешнее общество. Но я задался вопросом, помните ли вы меня? Мне стало вдруг так важно это узнать, потому что вы врезались в мою память, и я рассказывал о вас сестре тем вечером. Ее очаровал мой рассказ. Очаровал? Очень хотелось его поощрить, но воспоминания выстроили крепчайшую оборону. –Простите, но никак не припомню. Где же мы могли повстречаться? –Тогда забудьте! Меня зовут Ивес Клиссон. Это моя сестра–Ивонна Клиссон. Девушка выступила вперёд и приветственно улыбнулась, но совсем отлично–спокойно холодно и прилично. На ней были серьги под жемчуг, (я понял, что они ненастоящие по особенному блеску), чёрное платье с оборками, широкие рукава и тонкий бархатный пояс вокруг талии. Меня все не покидала мысль о том, что это–мое пьяное видение. Отпечаток каких-то неизвестных никому страданий запечатлелся в морщинках лба, влажности глаз и неподвижности бледных губ. Приятельница, тихо сидящая все это время возле меня, поднялась, шурша юбкой, и , притворно откланявшись паре, мимолётно примкнула к другому сборищу. Шум гостей не уменьшил муку от внезапно наступившего молчания. Пьяные мысли закружились вокруг их лиц. Двое переглянулись, и эти взгляды остались для меня непонятыми. Казалось, они общаются, не прибегая к речи, и при этом отлично друг друга понимают. –Мне очень приятно наше знакомство. Как вы отнесетесь к прогулке по саду? – первые слова Ивонны, обращенные ко мне. – Невыносимо душный воздух, а камин и свечи только его подогревают, не находите? Ее голос– он прозвучал надо мной, как эхо скрипки! Разве мог я сказать хоть что-то против этого видения, разве мог перебить дирижёра? Я поднялся с места и поочередно пожал им руки. На ощупь они были сухими и холодными. Ивонна. Я вздрагиваю, когда произношу это имя, поднимающее на поверхность сознания все воспоминания и чувства, будто встреченный в переулке знакомый запах яблочного пирога, что готовила мать, или случайно подслушанная мелодия из старой театральной пьесы. Я до сих пор высматриваю её черты среди прохожих: четкие движения, неповторимая глубина карего взгляда. Ивонна. Впервые рассказываю эту историю вслух, и все сильнее кажется, что одна только земля поможет мне успокоить этот кошмар. Остаток вечера я провел в обществе новообретенных знакомых, и каждый жест возбуждал желание не просто изучить и узнать их, а почувствовать на себе то, что чувствовали они. Я не мог разгадать, какие невысказанные мысли прячутся за стеклянными глазами, какие воспоминания создают архитектуру их лиц, но мне так хотелось попытаться это сделать. Мы вышли в сад и медлительно побрели вдоль аллеи, между стенами тихих деревьев. Я и не думал, как приятно на самом деле вырваться из толпы в минуту ее высшего веселья и опьянения. Тишина была охлаждающей, как летний дождь на уставший разум. По буро-зеленому покрову травы шуршало платье Ивонны, а за ним спокойно двигался ритм наших шагов. Она шла впереди, смотря перед собой, задумавшись, будто и забыла, что мы следуем за ней. Ивес энергично вертел головой, то изучая достопримечательности сада, то с нетерпеливым любопытством заглядывая в мое лицо. –Как давно вы в Париже? –начал он. –Не так давно. Совсем недавно. Он одобрительно закивал. –И как вам тут нравится? – он все прожигал меня открытым взглядом. –Не слишком, – я старался отвечать осторожно, – Город пышный, но на самом деле, занятий здесь не так много, как кажется, и все они схожи, повторимы, прямо ритуальны. Мне показалось, что мой ответ его несколько расстроил. Он пнул кусочек гравия в траве. –Да, это навевает скуку! Меня более всего тревожат неожиданные выбросы с окон! Очень тревожат. –Нужно быть аккуратнее. –Да, нужно быть аккуратнее! Garder les yeux ouverts! (*Смотреть в оба!) А как не смотри, всё-таки не усмотришь, нельзя ведь ходить только с поднятой головой. И как иногда хочется спокойно прогуляться! –А вы носите зонтик? –Зонтик? –Именно, меня укрывает зонтик. На какой-то момент Ивес и в самом деле принял задумчивый вид, рассматривая идею с полной серьезностью, но увидев мою ухмылку, залился смехом. Удивительно, но этот краткий момент растопил нашу неловкость. –Что-ж, буду носить! А взгляните, что это за птица? Как умело сделана голова из темного дерева! Он неожиданно сел у одного из кустарников и потянулся к небольшой статуе какой-то водоплавающей птицы. В этой части сада таких постановок было около десяти, по пять на каждой стороне. Птичка была умилительная, отшлифованная гладко, с длинной вытянутой шеей и тонкими лапками. Казалось, она любуется нависающими над ней листьями. –Утка, стало быть. –Нет, что вы! Больше похоже на гуся, у нее маленький клюв, и прямой. Я нагнулся, уперевшись ладонями в колени. Животный мир мало увлекал меня, а уличные постановки и фонтаны, как и сама геометрия сада, стали привычным фоном моей жизни, как деревья или облака. Однако, статуя увлекла Ивеса, и через призму его интереса, она попала в зону моего восприятия, будто на нее внезапно направили прожектора. –Branta bernicla (*Брант гусь), – спокойно подсказала Ивонна, призраком следившая за ходом беседы. Она возвышалась над нами капеллой, строго и проницательно смотрела вниз на птицу, не опустив головы. Я выпрямился. –Да, гусь! –победоносно подтвердил Ивес. – Это ведь перелётная. Ах, как я мог забыть! Как он мог забыть? Они оба знали птиц, как своих самых нежных друзей, как надежду на полет, на простор, на свободу. И моя статуя улыбнулась– нервно, лишь на долю секунды, схоже на короткое замыкание мышц лица. Я познаю ещё множество видов улыбок Ивонны – сдержанных, милых, приятных, однако когда она действительно хотела улыбаться, это происходило именно так. Мы прошли ещё немного и развернулись, встретившись с фонтаном-ангелом, играющим кристаллами воды. На протяжении всей этой внезапной вылазки я не переставал беседовать с Ивесом – его завлекала то тема ландшафтной архитектуры, то вреда алкоголя, то, внезапно, панамских акций. Очаровательно было, как он без труда делился со мной, (незнакомцем), всем, что приходило на ум. –Барон де Рейнах, я не имею сомнений, отравился! Да, именно, непременно! И я уверен, что когда его всё-таки достанут из недр земли, вы в этом убедитесь! Я с ним не спорил. Признаться честно, судьба банкира меня мало интересовала. Банкротство не коснулось моей семьи, а любая политика, до той поры пока она на меня не скалилась, меркла в круговороте моей мерцающей новой жизни. Я не мог не замечать, как происходящее давило на плечи многих моих знакомых. Однако, как можно было беспокоиться об этом искренне, при этом болезненно переживая последствия залитого вином вечера, и одновременно подбирая платье к следующему за ним? Карман мой был полон, и меня дурманило понимание того, что он таковым останется, не смотря на любой скандал и крах. Только маленькие искорки от взрывов касались меня, –иногда удавалось улавливать их сквозь туман наслаждений в лицах прохожих и вывесках. Но что мне до них? И что им – до меня? –На что вам сдался этот немец? Ивес принял выражение огорченного малыша. Я все не мог оторвать взгляда от черного шлейфа Ивонны, поглощающего зелень. –В общем-то, ни на что и не сдался. Интересно только, почему он решился на это. Неужели только от того, что боялся суда? Или, всё-таки, нечто такое страшное в нем скрывалось? –Какое же? –Такое, что сподвигло его отравиться. –И что это, по-вашему? –Не могу знать. По-вашему? –По-моему, это сумасшествие! –усмехнулся я, –На нелюбовь к жизни способен только сумасшедший. –А он, думаете, не любил жизнь? –Стало быть, не любил, если так решительно от нее избавился. В воображении непрошено выплыло из тумана лицо банкира, с ровной бородой, в элегантном галстуке. Я представил, как его глаза тускнеют, а голова опускается все ниже, повисая безвольно, как у мягкой игрушки. В восемнадцать лет казалось, что смерть– это вымысел, карикатура, литературный оборот. Как он мог любить жизнь и вынести самому себе смертный приговор? Казалось, так не бывает, так попросту не может быть. Задумавшись, я не заметил как Ивонна обошла нас, и теперь, подступив сзади, осторожно коснулась кукольной ладонью плеча моего собеседника. –Думаю, только де Рейнах может дать нам ответ на этот вопрос. Ивес опустил голову, будто застыдился вдруг бессмысленности нашего диалога. Деревья отступали. Впереди уже сияли золотом извилистые дверные ручки. –Тогда, –он театрально вздохнул, –придется скорее его откопать. Голоса других людей сливались в единый бессмысленный гул, как шум ветра, он мгновенно перестал что-то для меня значить. Стало равнодушно, что огонь свечей, стоящих прямо перед нами, на столике, ранит глаза, и совершенно незаметно, как гости шныряют по залу. Я видел только два лица– лица фарфоровых, тонких, одухотворённых. Из-за игры бликов казалось, что темные глаза горели. Они–персонажи фресок, написанные маслом на потолках соборов, так высоко! Мне не дотронуться до них, мне только любоваться, не отрывая глаз, и мечтать о возможности взлететь. Я сжимал бокал с абсентом в руке, но практически не пил. Откуда-то с соседних комнат заливалось тонкой трелью фортепиано. Я узнал, что их отец умер от ухудшения пневмонии не так давно, оставив жене и детям приличное наследство. Долгое время они жили с матерью, и явно нежно ее любили, но недавно переместились в парижский дом, желая посмотреть на Францию вне провинции. В этом мы оказались похожи. Мне был интересен каждый уголок их сознания, и мы говорили одержимо, как нашедшие друг друга потерянные сердца. Какая музыка ласкает их слух, какой цвет означает для них радость? Какой из фруктов кажется самым сладким, и какие картины поражают? Ивеса восхищали работы Эдуарда Мане и Дега, потому что они «двигались». Мне до сих пор кажется, что он видел мир глазами импрессиониста, а человечество для него отражалось в образе юной балерины, похожей на весенней бутон. Ивонна на мой вопрос о живописи призадумалась, зажимая ткань юбки на коленах. Она сидела напротив. –Мне нравится Клод Лоррен. «Четыре времени суток». –Какое время суток вам ближе? –я пригнулся к ней через столик, и от смелости жеста внезапно закружилась голова. –Я даю вам выбор, где бы вы предпочли оказаться и отдохнуть, спрятаться от людей и от меня? –Вы даёте мне выбор? –Конечно, я отведу вас туда. Немедленно отведу! –Вы пьяны. –Справедливое обвинение! И все же? –«Борьба Иакова с ангелом». Ночь. И я представил ее там–смотрящую печально на тихий горизонт, убаюканную прохладной зеленью теней.